— У нас есть то же самое, — упрямо повторил он, хотя сам уже не верил в этот аргумент. — Мы видели их оргии. Их тройнички. Мы знаем, чем они занимаются.
— Кому это интересно? — Марина горько усмехнулась, и улыбка вышла кривой, нехорошей. — Три взрослых человека трахаются у себя дома. Это не преступление. Это даже не аморально по нынешним временам. Все так живут, оглянись. А вот то, что мы делали, — это вуайеризм. Подглядывание. Вторжение в частную жизнь. Если дойдёт до ментов, мы будем выглядеть хуже, чем они. Мы — извращенцы, а они — просто любители группового секса. Разницу чувствуешь?
Андрей замолчал и уставился в стол, где в хлебнице засохла забытая горбушка. Он прокручивал в голове возможные сценарии, и каждый следующий был гаже предыдущего. Шантаж. Распространение видео. Потеря репутации. Увольнение с работы. Крах всего, что они строили двадцать два года, — и ради чего? Ради сомнительного удовольствия таращиться на чужие тела.
Марина сидела напротив, подперев щёку ладонью. Она перестала метаться, но легче не стало — тишина давила. За окном моросил дождь, стекая по стеклу мутными потёками. Где-то в подъезде хлопнула дверь, загудел лифт. Обычные звуки дома, который ещё вчера казался крепостью, а теперь превратился в стеклянную витрину.
— Ты жалеешь? — спросил он вдруг, сам не зная, зачем. — О том, что мы вообще купили эту квартиру?
Марина не ответила сразу. Она задумалась, покусывая губу, и Андрей видел, как в её глазах идёт внутренняя борьба. Прошла минута. Другая. В тишине было слышно, как капает вода из незакрытого крана — кап, кап, кап, — и этот звук раздражал, как открытая рана.
— Нет, — выдохнула она наконец. — Не жалею. Потому что... — она запнулась, подбирая слова, но, видимо, решила быть честной до конца: — Потому что до этой квартиры наша жизнь была пресной, Андрей. Мы были хорошей парой. Надёжной. Правильной. Но мы перестали быть живыми. Мы как два робота: утром кофе, вечером телевизор, по пятницам секс по расписанию. А здесь... Здесь мы проснулись. Да, нам страшно. Да, мы влезли в дерьмо. Но мы снова чувствуем. Разве нет?
Она была права. И от этого было только страшнее, потому что признать её правоту значило признать, что их прежняя жизнь была ошибкой. А это ломало всю картину мира.
Весь день они провели в нервном, изматывающем диалоге. Спорили, перебивали друг друга, снова начинали и снова заходили в тупик. Кухня стала местом дознания: они то садились за стол, то снова вскакивали, то принимались варить кофе, то забывали о нём, и он остывал в чашках.
— Может, просто пойти к ним и честно поговорить? — предлагала Марина в очередной раз. — Сказать: «Ребята, мы знаем про телескоп. Вы знаете про бинокль. Давайте заключим перемирие. Вы удаляете записи, мы забываем о том, что видели у вас». И разойтись, как цивилизованные люди.
— А если они откажутся? Если им плевать на перемирие? Что тогда? — Андрей мерил шагами кухню, пиная носком тапка отвалившийся плинтус. — Если они скажут: «А нам нравится, что вы смотрите. Смотрите дальше. А мы будем снимать». И что мы сделаем?
— Тогда... — Марина осеклась, потёрла виски. — Тогда мы в жопе.
— Или того хуже, — продолжал Андрей, останавливаясь у окна и глядя на серый дом напротив. — Они могут сделать вид, что не понимают, о чём речь. «Какой телескоп? Мы просто астрономы-любители. А вы что, подглядывали за нами? Ай-яй-яй, как нехорошо». И тогда инициатива полностью перейдёт к ним. Они будут держать
учительница танцев (часть 2)