заезжают интересные гости, с которыми не соскучишься. Джулио рассмеялся, да и остальные тоже. Так-то.
Когда мы проходили мимо огорода, там, как обычно, копался в земле садовник. Завидев нас, он отложил мотыгу, или что у него там было, выпрямился и поклонился. Дон Джулио вопросительно поднял бровь.
— Это Ксаверий, наш садовник, — сказала Изольда. — Он глухонемой и совершенно безобидный.
— Вот как? — улыбнулся Джулио.
Тут я как раз вспомнила ещё одну забавную историю, на этот раз случившуюся с сестрой Констанцей. Я и начала её рассказывать, конечно, сперва оглянувшись и слегка понизив голос.
Так, за смехом и приятными разговорами, и прошла наша прогулка, пока её не прервала сестра Бенедетта. Матушка Матильда звала нас отобедать с ней.
За обедом Матильда опять попыталась, как наверное сказал бы дон Коррадо, взять синьора ди Монтефуско в осаду. Только действовала она совершенно бездарно. Села прямо напротив него, выпила целый кубок вина, наверное для храбрости, и начала занудно расспрашивать, что да как. Да не случалось ли ему бывать в Таормине, да не навещали ли когда наши края его батюшка или матушка, да нет ли у него родственников среди Сансеверино — и всё в таком духе. Будто на Таормине и Сансеверино весь свет клином сошёлся и больше ничего в Божьем мире нет.
Дон Джулио же держал оборону, как и полагается паладину, — вежливо и учтиво отвечал на все её дурацкие вопросы. И порой даже делал вылазки из своей крепости — то есть пытался о чём-то спросить меня или моих подруг.
Наконец аббатиса угомонилась. Да что ж ей так неймётся, весь обед нам испортила!
А вскоре пришла пора прощаться. Но, слава святой Лючии, ненадолго — до завтра. Мы проводили его до ворот, и он уехал.
Вечером, когда я расчёсывала волосы, готовясь ко сну, я как бы между делом спросила донну Виоланту:
— Тебе не показалось, что матушка Матильда уделяет дону Джулио куда больше внимания, чем полагается?
— Ха, показалось?! Да она его схватила, что твой богомол, и не выпускала! И куда ей? — Виоланта закончила распускать косу, фыркнула и повернулась ко мне спиной. — Помоги лучше расчесать.
Я взяла гребень и прошлась по её чёрным, как смоль, волосам. Несколько мгновений она молчала, потом спросила тише:
— Триче, ты ведь в него влюбилась? Только не ври.
— А ты, можно подумать, нет? Я видела, как ты на него смотрела.
Когда она назвала имя Джулио, внутри что-то оборвалось. Я схватила её за плечо и развернула к себе. Лицо у неё уже горело, взгляд стал мутным — наверное, таким же, как у меня. Мы впились друг другу в губы. Её язык сразу нашёл мой, и дальше всё произошло само собой: кровать, сбившиеся сорочки, жаркое дыхание. Дверь, слава святой Катерине, была заперта на засов.
Я оказалась на спине, широко раздвинув ноги, а Виоланта — надо мной, развернувшись, так что её влажная щель оказалась прямо у моего лица, а её рот — между моих бёдер. Вцепившись в её бёдра, я провела языком медленно, как она когда-то сама меня научила. Подруга ответила тем же.
Я ласкала её и думала о Джулио. Представляла, что это его жезл входит в меня вместо её языка— и гадала, какой он у него на самом деле? И как у нас с ним всё будет? Возьмёт ли он меня сзади, как падре Сальваторе сестру Кьяру? Или поднимет своими сильными руками, как Ксаверий Розину? От этих картин меня накрыло резко и сильно.
Виоланта держалась дольше. Я продолжала, пока её бёдра не дрогнули и пальцы не впились мне в волосы. Она
Юлия Игоревна