И денег потребовала. Сказала: коли дитя твоё — плати. А не заплатишь, пойду к твоей жене и всё ей расскажу. Хотя уж кто там был отцом... Один Господь ведает. С кем только Розалия не спала.
— И Ферранте?
— Тут он сразу все прежние песни забыл. Заорал, что она шлюха, что ребёнок может быть от кого угодно, стал требовать всё назад, а потом избил её. А я ещё подумала: чего же ты, пес паршивый, прежде по всей округе трубил, будто дитя твоё?
Она осеклась.
— Простите, синьор.
— Продолжай.
— Это было за два дня до её смерти.
— За два дня?
— Да, синьор.
— И тогда она вдруг повесилась от несчастной любви.
Катуцца горько усмехнулась.
— Вот именно. А судьёй тогда был родич Ферранте. Дядя его, кажется. Когда я пришла и хотела рассказать, что знала, он велел меня выставить за дверь. Сказал: стану чернить доброе имя уважаемого мессира Пиньятелли — сама перед судом окажусь. И уж тогда, мол, пожалею, что язык длиннее, чем Господь положил.
Она опустила глаза.
— Я и испугалась, синьор. Молодая была. Муж, дети... Что я могла против таких людей? Мышь против кота.
— А Розалию после этого отказались хоронить в освящённой земле. Как самоубийцу.
Катуцца медленно кивнула.
— Да, синьор. Даже после смерти ей покоя не дали.
Да, головоломка понемногу начинала складываться. Теперь мне было что обсудить с Розалией. Если, конечно, удастся её встретить и при этом остаться в живых. Я уже понимал, кто ей нужен и что удерживает её на этом свете. И этого человека я с величайшей радостью ей предоставлю. Но при чём здесь Наамара? Какое отношение она имеет к Розалии?
Катуцца рассказала всё, что знала. Тем временем на улице окончательно стемнело — в декабре, накануне Рождества, солнце над Таорминой долго не задерживается. Я собрал своих людей, и мы двинулись обратно к замку.
У вчерашнего переулка я всё же остановился.
— Розалия, — негромко позвал я. — Наамара?
Тишина. Я подождал. Ничего. Что ж, если бы она явилась по первому зову, это было бы уже чересчур удобно. Найду. По её воле или без неё. В конце концов, можно отыскать могилу Розалии и попробовать вызвать её там.
Занятый этими мыслями, я почти не смотрел по сторонам. И совершенно напрасно. Первый щелчок я едва услышал. Следом почти одновременно — ещё два.
Микеле вскрикнул и согнулся, прижав руку к боку. Пьетро качнулся: арбалетный болт вошёл ему в бедро. Третий ударил меня в предплечье, выбил несколько колец из кольчужного рукава под дублетом и, потеряв силу, распорол мясо. Левая рука сразу онемела.
Из темноты выступили четверо. Лица обмотаны платками, видны одни глаза. Трое уже бросили арбалеты и шли на нас с клинками. Четвёртый остался чуть позади, торопливо возясь со своим оружием.
Вот ведь я дурак. Сколько раз я сам учил других: тёмная улица, незнакомые окна, переулки по обе стороны — смотри не под ноги, а вокруг. И что сделал сам? Шёл и размышлял о мёртвой шлюхе, живом трупе и фиолетовом чуде, словно гулял по собственному саду. Дожил.
Микеле, похоже, совсем потерял голову. Он бросился бежать. И выбрал единственное направление, которое выбирать не следовало: прямо мимо одного из убийц. Тот просто шагнул ему навстречу. Короткое движение клинка — и меч вошёл Микеле под рёбра.
Микеле сделал ещё два шага, словно не понял, что произошло, а потом ноги у него подломились, и он рухнул на камни.
— Сволочь!
Джанни взревел и кинулся на убийцу. Зелёный мальчишка. Он не понял, что именно этого от него и ждали. А я понял. На несколько мгновений позже, чем следовало. И эти мгновения
одноклассница на двоих