в конце июля, и через три недели прибыл в страну назначения. Местная южноамериканская зима была уже на излете, и ночами было даже зябко.
Адъютантом я не стал. Меня отправили в небольшой гарнизон на границе, туда, где пампасы сменялись сельвой. Я не был в обиде: в должности адъютанта есть что-то унизительное, а там, на краю сельвы, я был сам себе хозяин.
Все остальное оказалось правдой: и достойная оплата, и еда на деревьях, и. к сожалению комары со змеями. К слову сказать, первые были куда опаснее вторых.
Что вам еще рассказать?..
Рядом с фортом, где квартировал гарнизон, имелась деревня, населенная потомками индейцев-гуарани и спившихся конкистадоров.
В деревне имелась лавка, почтамт, куда стали пересылать корреспонденцию из Пунта-Виктория. Почтамт работал по средам. Утром почтмейстер принимал письма, после чего садился на единственный в деревне автомобиль и ехал в столицу за газетами, журналами и письмами, которые раздавал вечером. В остальные дни почтмейстер трудился мельником.
Что касается меня, я получил квартиру в блокгаузе, сложенном из стволов араукарии. Из араукарии здешний плотник сделал мне также основательный стол и столь же солидную кровать – под мой вес и рост. И запах хвои теперь будет меня преследовать до конца жизни. Но после трех лет в окопах и полугода голодной и холодной безнадеги, мне казалось, что я попал в рай.
Здесь не было таинственных храмов с каменными алтарями, пропитанными кровью, кто знает, может, и человеческих жертв. Местные жители предпочитали строить из дерева, которое сгнивало здесь за редким исключением за жизнь одного-двух поколений.
Что оказывалось не по зубам сырости, то приканчивали пожары.
За сельвой, километрах в трех, текла река, которая и обозначала кордон. За рекой снова была сельва, еще более дикая. За сельвой – горы, белые вершины которых я видел в безоблачный день со смотровой вышки. И только за горами снова начиналась какая-то цивилизация.
Даже контрабандисты брезговали этими местами. Не имелось и браконьеров, поскольку нарушать правила охоты было невозможно из-за их отсутствия.
Гарнизон из девятнадцати призывников и трех старослужащих, которые охраняли границу, через которую никто не собирался вторгаться, встретил меня расслабленностью и негой. Солдаты и сержанты преимущественно происходили из этой же деревни, а единственным офицером был я. И после несения службы отправлялись не в казармы, а к себе домой.
С их точки зрения я оказался сущим зверем: солдатам запретил ночевать дома, кроме одного увольнительного в неделю, сержантам было дозволено отлучаться на выходные, если они не дежурили по части.
Утром – свободная смена час занималась маршировкой, затем до одиннадцати занималась уборкой. После сиесты занятие проводил уже я: они копали у меня окопы, занимали позиции, рассредотачивались, падали в пыль и снова поднимались. Раз в месяц устраивали стрельбы, на которые собиралась посмотреть вся деревня. Потом новобранцы чертыхались, чистя винтовки. А все мальчишки были в восторге и намеревались стать только военными.
Мой диплом лингвиста наконец-то пригодился мне. Довольно скоро я легко говорил на местном диалекте испанского, а также сносно освоил язык аборигенов.
Я носил оливковую форму туземной армии, а по праздникам – фельдграу. Верно, я был хорош в форме. Через мою постель в пакгаузе прошли, кажется, все красивые сеньориты даже не деревни, а всей округи. Надо сказать, что местные нравы, вопреки католическому кресту на местной церкви, царили свободные. Ибо, кроме разврата особых развлечений не было.
В здешних деревнях царил тот вид матриархата, где вроде бы глава семьи – мужчина. Однако же, главная роль здешних мужчин – угадать молчаливое желание своих женщин. Иными словами, местные мужчины были подкаблучниками.
И если женщины решали кому-то отдаться, то их мужья смотрели сквозь пальцы на измену своих жен
Глубокий экстаз