Она сообщала мне, что жива, держится молитвами племянников, включая и меня, разумеется. Сообщала, что моя кузина Надин и ее муж погибли скоропостижно в железнодорожной катастрофе, а их дочь, малышка Ирен, осталась сироткой.
Пока Ирен живет у тетки Хельги, но здоровье последней оставляет желать лучшего, неизвестно не осиротеет ли девочка второй раз за краткий срок.
Откуда-то тетка узнала, что долги я возвращаю, и спрашивала, не могу ли я принять участие в жизни несчастной девочки. Возможно, предполагала тетка, я собираюсь жениться или уже женат. В таком случае, я мог бы взять Ирен к себе в семью приемной дочерью.
Несколько дней я носил это письмо с собою и перечитывал его, брал, к слову, и на рыбалку, читал его у спокойной воды. Можно было, конечно, проигнорировать письмо, отправить его в печку. Я не был близок ни с теткой Хельгой, ни с Надин, а ее мужа или дочь вообще видел последний раз еще до войны – лет десять назад. Но простые слова тронули что-то светлое в моем сердце.
Конечно, ребенок ограничит мою свободу. Уже так свободно не приведешь выбранную сеньориту... С другой стороны, местные барышни мне приелись, а я мог уехать в командировку и посетить любовницу в другом гарнизоне или просто в округе.
В крайнем случае, можно было определить девочку в коллегию при католическом монастыре в Пунто-Виктории – какие-то знакомства и связи у меня появились и здесь. Я честно описал тетке условия своего обитания, не упоминая, безусловно, местный промискуитет. Я сообщил, что холост и даже не имею избранницы, что небогат, но согласен принять участие в судьбе девочки, упомянул и про коллегию. Тетушка была протестанткой, но мне все религии были чужды после того, что я видел на войне. К письму я приложил чек, выписанный на тетушку.
—
Гарнизон, что находился юго-западнее, именовался Паулее Рио-Рута, что с местной мешанины гуарани и испанского можно было перевести как Между-Рекой-и-Дорогой. Можно было бы сказать, что гарнизон и деревушка при ней находится еще более вглубь материка, но, если рассматривать внимательно карту, выходило, что она ближе к океану, чем мой штаб-квартира. Только тот океан был уже Тихим, а я в Пунто-Викторию прибыл все же по Атлантическому.
Еще ближе, чем ко мне, к Паулее Рио-Рута были горы, а упомянутая река в названии – та самая, что и у меня – Рио-Птивонхаро. Но там она была не столь широкой, а вода в ней – чище, но и холодней от вод, собранных в горах.
В этой деревне я встретил земляка – старого и тщедушного врача. Это был один из первых немецких коммунистов, знакомый вроде бы с Коршем, Грамши и даже самим Карлом Марксом, и, кстати, тезка последнего. Из Германии доктор был изгнан не то за идеи, не то сбежал от долгов. Сам доктор Карл говорил, что отправился сюда дабы среди примитивных, неиспорченных коммунистов строить коммунизм настоящий. Но местное маисовое пиво оказалось куда привлекательней Марксова учения.
Но это я узнал позже. Изначально доктор не встретил меня, как земляк встречает земляка вдали от родины. Напротив, он отнесся ко мне, как аборигены относятся к названным и пришлым.
Сначала мне было не до доктора Карла, я был занят тем, что налаживал гальванический телеграф между вверенными фортами.
И вот когда мы воздвигали очередной столб, меня укусила мышиная кобра. Вины ее в том не было: я засмотрелся на провода в вышине и наступил на несчастное пресмыкающееся, которое пряталось в высокой траве.
Зубы змеи прокусили обмотку на ноге, я тут же отсек ей голову мачете, которое носил здесь вместо сабли.
Трансопыт