их. И делая их более откровенными. Время от времени она делала замечания, чаще всего направленные на подчеркивание определённых моментов в хореографии.
Ольга Васильевна просчитывала каждый шаг и каждый жест, стремясь создать вокруг Ксюши ореол притягательности и доступности, который, как она надеялась, привлечет к ее воспитаннице внимание нужных людей.
И вот наступил кульминационный день этого важного выступления, после всех непрерывных репетиций. Их привезли на шикарном, хотя и старом, автобусе Мерседес, куда то за город, бывший дом отдыха, но где была сцена.
Около забора здания было припарковано много разных машин, ценящихся в то время, от BMW и Мерседес до банальных шестерок и девяток. И лишь некоторые джипы, с глубоко тонированным стёклами, получали право въезда на внутреннюю территорию.
Коллектив ансамбля и их родители , с охапками сценических костюмов, к месту выступления через один из боковых входов пробирались сквозь толпу крепких мужчин, кто в кожанках, кто в пиджаках и чувствовали на себе их тяжелый оценивающий взгляд. Елизавета услышала, как некоторые из мужчин подсвистнули вслед юным участницам.
Да и в выделенном под гримерку помещению было не лучше. Вслед за участниками коллектива зашли и двое мужчин в костюмах, которые им были тесны, и расположились на стульях разглядывая юных артисток.
Елизавета попыталась вежливо сказать, что сейчас дети будут переодеваться и присутствие посторонних не приветствуется, на что один ответил, осклабясь:
- Ничего, переживете! Мы тут для вашей безопасности!
Делать было нечего и пришлось переодевать Ксюшу в их присутствии. Едизавета старалась смотреть прямо перед собой, но боковым зрением видела, как эти мужчины переговариваются между собой, ухмыляясь и рассматривая голых участниц танцгруппы.
Некоторые из детей начали шушукаться, пытаясь подбодрить друг друга, но нервозность передавалась от одного к другому. Впрочем некоторые девочки из ансамбля и не смущались, стреляя глазками на посторонних и те им подмигивали.
После облачения в сценическое платье Елизавета занялась макияжем дочери. Под её уже опытными руками лицо Ксюши приобрело почти взрослые черты, но та все равно внутри оставалась ребёнком и строила гримасы подружкам, мешая матери.
Когда пришел их выход на сцену, Ольга Васильевна самолично проверяла отсутствие трусиков у участников выступления, задирая подол у девочек или спуская сценические шорты у мальчиков, не обращая внимание на гоготание двух охранников.
- Ну зачем же, мы же понимаем...- с болью сказала Елизавета, видя как худрук подняла плюшевую юбочку её дочери, а охранники с интересом изучают промежность Ксюши.
- Лучше перестраховаться! Знаю я вас, "забудете"!
Елизавета вздохнула, чувствуя, как краснеют щеки.
– Ксюша всегда ответствена, Ольга Васильевна. Да и девочки все уже опытные, давно выступают!
- Опытные, не опытные! – отмахнулась худрук, продолжая изучать следующую участницу, юркую девочку с косичками.
- А вдруг у кого-то день сегодня такой, что и не до трусов вовсе? В прокладке пришла или с тампоном? Вот так возьмёт и забудет, в пылу момента. А потом что? Скандал, визги, и всё на мою голову. Не надо мне такого счастья!
Она с деловым видом продолжала свою инспекцию, её глаза внимательно осматривали каждого юного артиста, пока не закончила. И повела своих воспитанников за кулисы сцены , а за ними потянулись и родители.
Здесь каждое выступление предворяло объявление настоящего конферансье. Хорошо поставленным голосом в микрофон он объявлял название коллектива, а затем, по окончании номера, оглашал список всех участников, заостряя внимание на моменты выступления и перечисляя достоинства участвовавших. Елизавета поморщилась от этого: выглядело как аукцион!
Помимо этого конферансье много шутил, рассказывал скабрезные анекдоты, вызывая смех собравшихся и профессионально вел вечер, без пауз и заминок.
Помимо Ксюшиного ансамбля были и другие детские, и не очень, коллективы.
Растрата