знал. Сергей Павлович первым сказал, что Светлана звучит как кондитерская фабрика, и стал звать меня Ланой; так я Ланой и осталась. Губы — его. Мне было девятнадцать, губы у меня были тонкие, бабушкины, и он отвёз меня к врачу на Остоженку, а через полгода ещё раз, потому что хорошее, сказал он, надо доводить до ума. В июле он повёз меня в Лимассол, и я впервые увидела море. Море оказалось меньше, чем я думала, а губы — больше. На прощание он подарил мне часики, золотые, крошечные, и я носила их пятнадцать лет — дольше, чем кого-либо из мужчин.
Попу в двадцать два мне оплатил человек, который торговал лесом. Имени не назову: он до сих пор жив и до сих пор торгует лесом. В Москве тогда такое делали два хирурга, и к одному стояла очередь из жён футболистов. В очередь я не встала. Лесоторговец отвёз меня в Бангкок, и две недели я спала на животе в номере с видом на реку, по которой ползли баржи, а он ходил по массажным салонам и возвращался довольный и тихий. Мы друг другу не мешали.
Грудь — Денис. Денис был единственным, с кем я спала бесплатно: ровесник, красивый, ленивый, ездил на отцовской машине и проигрывал в покер отцовские деньги. Однажды ночью мы, пьяные, играли вдвоём на кухне у его отца в «Золотых ключах», и Денис поставил на кон мою грудь — будущую. Проиграл. Отец потом долго выяснял, что за клиника выставила счёт на его карту. Мне было двадцать четыре.
Я рассказываю это, чтобы было понятно: каждый мужчина в моей жизни во что-то вкладывался. Ни один не ушёл с пустыми руками — и ни один ничего не унёс.
* * *
В двадцать пять я поймала птицу счастья за хвост — так говорила Маринка, когда звонила из Наро-Фоминска. Птице был шестьдесят один год, звали её Аркадий Львович, и ей принадлежали два завода, газета и половина чего-то в Норильске, о чём при мне не говорили. Познакомились мы в Куршевеле, на лестнице Les Airelles: я спускалась, он поднимался, и у него сбилось дыхание. Он потом уверял, что из-за меня. Я думаю, из-за высоты — тысяча восемьсот пятьдесят метров над уровнем моря.
Чтобы он никуда не делся, я забеременела. Без хитростей: перестала пить таблетки и ничего ему не сказала. Мужчины за шестьдесят принимают такую новость как выигрыш в лотерею, в которую не играли, — сперва недоверчиво, потом с гордостью, как если бы сами купили билет. Он ушёл из семьи. Жена, с которой он прожил тридцать четыре года, наняла адвокатов, которых до того нанимали против государства, и государство, говорят, проигрывало. Развод обошёлся Аркадию в заводы и газету. Из олигарха он стал всего лишь миллионером. Разницы я, честно говоря, не заметила.
Мы поженились, когда Соне было два месяца, и потом были шесть лет, про которые я не могу сказать ничего плохого: дом в Барвихе с бассейном, где вода круглый год держалась на двадцати восьми градусах, самолёт с моими инициалами на подголовниках, Канны в мае, где Аркадий спал на всех фильмах подряд, бельё La Perla дюжинами и крокодиловая «Биркин», которую мне принесли через неделю, хотя в Париже за ней стояли по полтора года.
Браслет Love от Cartier Аркадий застегнул мне на запястье сам, крошечной золотой отвёрткой, а отвёртку положил себе в карман. Без него браслет было не снять. Я тогда смеялась.
Соню растила Тамара Ивановна, няня из Твери с педагогическим образованием, — я выбрала её сама, из сорока анкет, и ни разу
Шампанское в попу.