Он поднял глаза. Я привыкла к тому, как смотрят мужчины: с ног, снизу вверх, задерживаясь там, где задерживаются все. Он смотрел по-другому. От лица вниз, по порядку, без спешки и без интереса — так оценщик в ломбарде разглядывает кольцо: не любуется, прикидывает.
— Улыбнитесь.
Я улыбнулась, не разжимая губ.
— Нормально улыбнитесь.
Я улыбнулась нормально. Он кивнул, как кивают, когда сошлись цифры.
— Виниры конца девяностых. Тогда шлифовали под корень. Губы — гель, два захода, первый давно, второй сверху. Ягодицы — импланты, круглые, у нас такие не ставили, значит, Азия. Грудь — лет тринадцать назад, под мышцу, хирург аккуратный, но ленивый, шов можно было убрать лучше. Глаза свои. Ноги свои. Шея своя.
Он говорил ровно, как диктуют медсестре. Меня раздевали много раз и по-разному, но так — впервые: он раздел меня до чеков.
Под жакетом взмокла спина. Я сидела прямо и почему-то думала о том, что костюм с распродажи уже не сдашь — бирки я срезала.
— Администратором вы у меня работать не будете, — сказал он.
Я встала. Сумку взяла не с первого раза: ремешок зацепился за подлокотник.
— Сядь.
Он сказал это тише всего остального. Я села. Только у метро до меня дошло, что он перешёл на «ты», а я этого даже не заметила — заметили колени.
— Знаешь, что такое Тема?
Я не знала. Решила, что он о чём-то медицинском.
— Узнаешь. В субботу, в восемь. — Он написал адрес на обороте моего резюме и протянул мне. — Или не придёшь. Оба варианта нормальные.
* * *
Три ночи я читала форумы — сначала со смехом, потом с брезгливостью, потом с тем особым вниманием, с каким листают медицинскую энциклопедию, когда что-то болит. Верхний, нижняя, стоп-слово, порка, сессия, забота после. Одна женщина под ником Ключница писала, что впервые в жизни отдохнула — на коленях. Я закрыла ноутбук и долго смотрела на рельсы, по которым шёл пустой ночной состав, вагон за вагоном, и я зачем-то их считала, а потом опять открыла ноутбук.
Я была уверена, что не пойду. Я выбрала платье.
* * *
Он жил на Патриарших, в квартире, где почти ничего не было. Длинный стол тёмного дерева, два стула, кожаное кресло у окна, шкаф без ручек во всю стену. Батареи жарили так, что окно держали приоткрытым, и с улицы тянуло мокрым ноябрём и чьей-то сигаретой.
Ни вина, ни стула он мне не предложил. Сам сел в кресло, а я осталась стоять посреди комнаты — в платье и в пальто, которое он у меня так и не взял.
— Что тебе нельзя?
— В каком смысле?
— Чего ты не будешь делать ни при каких условиях. Что нельзя делать с тобой.
Я открыла рот и закрыла. Двадцать лет я обсуждала с мужчинами условия — сколько, где, на какой срок, кто берёт билеты, — но о пределах меня не спрашивал никто, и теперь я стояла в его пустой комнате и не могла вспомнить ни одного своего «нельзя». Неприятное ощущение: как если бы из сумки пропал кошелёк, а ты не помнишь, клала ли его туда вообще.
— Не знаю, — сказала я.
— Честно. — Он кивнул. — Тогда так. Стоп-слово — «красный». Скажешь — я остановлюсь сразу, что бы ни делал. Без вопросов и без обид. «Жёлтый» — ты на краю, надо сбавить. Повтори.
— Красный. Жёлтый.
— Предел есть у всех. Мы его найдём. Не сегодня. — Он помолчал. — Раздевайся. Вещи складывай на стул. Аккуратно.
Я сняла пальто, потом платье. Я раздевалась перед мужчинами столько раз, что
Лесбиянки-насильницы