не пожалела. По вечерам Соню приводили ко мне, от неё пахло детским кремом и яблоком, я целовала её в макушку, и её уводили. Я была хорошей матерью: я знала, что ей нужно, и могла это оплатить.
Через шесть лет у Аркадия нашли опухоль. Через полгода его не стало. Полгода — это долго, если проводить их в спальне, где пахнет лекарствами и старым телом. Я не проводила. Сиделка у него была хорошая, из Молдовы, я её сама нашла. А я пару раз — ну хорошо, три — позволила себе выдохнуть: «Сохо Румс», мальчик с ресницами длиннее моих, потом его друг. Я живая женщина, в медицинский персонал я не нанималась.
Римма, сестра Аркадия, принесла ему фотографии. Римма меня всегда ненавидела — за то, что я была моложе её на тридцать лет, и за то, что брат её рядом со мной наконец выглядел счастливым.
Он не оставил мне ничего. Всё — Соне, в доверительное управление, до её двадцати пяти лет. В завещании был пункт: если в течение месяца я откажусь от опеки над дочерью в пользу Риммы, мне выплатят несколько копеек. Сумму, которую в приличном обществе стыдно произнести вслух. Это был его последний ход, и я до сих пор считаю его подлым: он знал, что я подпишу.
Я подписала. Соне у Риммы было лучше. У Риммы был дом в Жуковке, ни одного мужчины и никаких увлечений, кроме бриджа и племянницы. А мне было тридцать два, и увлечения у меня были.
Отвёртку я нашла после похорон, в ящике его стола, среди запонок. Браслет сняла в тот же вечер, сама. Оказалось — четыре винтика.
* * *
Копеек хватило на четыре года. Я умею жить красиво, а красота дорожает быстрее доллара. Первой я продала «Биркин» — в комиссионке на Кутузовском её вертели в руках так, будто я принесла её из подъезда, — последним браслет; без отвёртки его не брали. В тридцать пять я переехала с Кутузовского на Сокол, в тридцать семь — в однокомнатную у Савёловского вокзала, с видом на рельсы. В тридцать семь я заметила, что мужчины в ресторанах смотрят мне за плечо — туда, где за соседним столиком сидят двадцатипятилетние.
Тогда я впервые в жизни решила пойти работать.
Я купила костюм — на распродаже, и уже одно это кое-что говорит, — составила резюме, где были имя, телефон и графа «опыт работы», которую я оставила пустой, потому что врать не люблю, и разослала его в двенадцать мест. Ответили из одного: клиника эстетической медицины на Малой Бронной, вакансия администратора. Я засмеялась вслух, одна, в однокомнатной у Савёловского, — не разжимая губ, по старой привычке. В клиниках эстетической медицины я провела больше времени, чем половина их персонала.
* * *
Половина десятого. Сестра поменяла капельницу: магнезия, от неё жарко и тяжело, как в бане, из которой нельзя выйти. Левый бок затёк. Переворачиваться нельзя, а звать сестру ради бока стыдно: у неё на посту ещё две такие, как я, только с одним.
* * *
Собеседование проводила не кадровичка. В кабинете на третьем этаже, где пахло антисептиком и духами девочки с ресепшена — сладкими, с ванилью, двадцатитрёхлетними, — за пустым столом сидел мужчина лет двадцати семи. Невысокий, плотный, стриженный почти под ноль, в сером свитере, который стоил как мой костюм раз десять. На большом пальце правой руки белел шрам, тонкий и старый, как от рыболовного крючка. Глеб Андреевич. Владелец. В его возрасте я уже была замужем за шестидесятилетним.
Моё резюме он держал за угол, как держат чужой носовой платок.
знакомство на море