не было. Надо мной стоял купол, прозрачный, и в нём небо. Как это случилось, я не видела. Дом теперь гудел — ровно, низко, как трансформаторная будка за гаражами, — и скоро я перестала слышать этот гул, как перестаёшь слышать собственную кровь.
— А яблоки? — спросила я. — Их кто-нибудь собрал?
Он поправил подушку и не ответил.
Окон в куполе не было — только небо. Первое время я каждую ночь находила Ковш: он висел у правого края, ручкой к лесу, которого я больше не видела. Потом стала находить не каждую ночь. Потом перестала находить совсем. Что сдвинулось — небо или я, — я не знала.
Раздутая, тяжёлая, как выброшенная на берег морская тварь, я полусидела на горе подушек: лежать на спине я уже не могла. Чтобы повернуться, надо было просить. Чтобы попить — просить. Подушки съезжали под моим весом, и Он поправлял их по нескольку раз за ночь, а я каждый раз говорила «спасибо», как в кофейне. Живот возвышался надо мной и светился изнутри, и сквозь оболочку проступали тени — шевелились, копошились. Я смотрела на них с гордостью и не могла сосчитать.
Раз в неделю Он мыл мне голову: таз, кувшин, полотенце, сложенное втрое. Вода была тёплая, а руки — холодные, и я закрывала глаза и думала, что так моют голову детям. Мне так не мыл никто. Бабушка тёрла хозяйственным мылом и говорила: «Терпи».
Дети уходили теперь часто — по одному, по двое, на рассвете и среди дня. Махать я перестала. На котором по счёту — не помню.
Блокнот помнит. Страница того времени:
«Четвёртый — через месяц после третьего.
Пятый — через три недели.
Шестой, седьмой — через шестнадцать дней.
Восьмой — через одиннадцать.
Девятый, десятый, одиннадцатый — через неделю.
Двенадцатый —»
Дальше строчки нет. Время я больше не ставила.
— Какое сегодня число? — спросила я.
Он подумал.
— Пятый день цикла.
Я хотела спросить не это.
* * *
Он появлялся с сумерками. Кожа стала такой чувствительной, что ласку от боли я отличала только по направлению: снизу вверх — ласка, сверху вниз — боль.
— Мы не можем... — сказала я.
Я боялась не Его — тела, которое могло не выдержать. Он склонился ко мне. Под кожей у Него проступили лиловые нити, и я проверила: коснулась плеча — нити на плече вспыхнули; убрала руку — потускнели. Значит, я была Ему нужна. Не только живот — руки тоже. Я потянула Его к себе.
Он поднял меня — меня, с моей массой — и вошёл. Внутри всё было другим, и Он доставал туда, куда раньше было нельзя. Я вскрикнула коротко и стала ждать, когда это пройдёт.
Прошло не так, как я ждала. Его пальцы нашли то единственное во мне, что осталось прежним, маленьким и моим, — и я завыла, как не выла никогда в жизни, и мне не было стыдно. Тряхнуло на одном вдохе. Внутри щёлкнуло, и я знала: снова. Ещё один плод.
— Хорошие показатели, — сказал Он мне в висок.
Я услышала в этом нежность. Тогда я всё слышала как нежность.
Потом Он пил из меня, как всегда, — спокойно и жадно. Он приходил каждый вечер в одно и то же время и уносил своё, и после этого живот светился ярче. «Инкассатор», — подумала я и не стала прогонять слово. Только не произнесла.
В зеркале, которое Он теперь приносил всё реже, я видела расползшиеся бёдра, грудь, тяжёлую, как яблоки на ветке, которую забыли подпереть, и живот, внутри которого двигались тени. Всё тело было исписано растяжками — серебристыми, как письмена на языке, которого я не знала. Зеркало
Янкина попка