Вечерами Он втирал мне в растяжки масло. Масло пахло липовым цветом и чем-то аптечным, а пальцы у Него на моей коже согревались не сразу: сначала холод, потом скольжение, потом тепло — в этом порядке, каждый раз. Он вёл ладонями от боков к пупку и обратно, по каждой серебристой полосе отдельно, лицо у Него было сосредоточенное, и я лежала и не могла понять, забота это или осмотр. Решила: забота.
Потом Он подносил к моим губам чашу.
— Пей.
Нектар был густой и тёплый, цвета липового мёда. Сначала сладко, потом пощипывает язык — как в детстве, когда лизнёшь «Крону», проверить, не села ли. Сок стекал по подбородку на ключицы, и через минуту грудь начинало распирать, а соски темнели и делались такими чувствительными, что больно было от взгляда.
Когда Его пальцы коснулись груди, молоко брызнуло тонкими струйками, и кожа там, где оно стекало, отливала перламутром. Он наклонился. Язык у Него был нечеловеческий — длинный, гибкий; он обвивал сосок, а звуки были такие, что я радовалась одному: никто не слышит. Ближайшее жильё было за лесом, и всё равно было стыдно — перед окнами, перед полем, перед яблонями.
— Ферма — это я, — сказала я вслух, чтобы стыд стал шуткой.
Он поднял голову и подумал.
— Нет. Ферма — это дом, сарай и поле. Ты — Лаура.
Я засмеялась, и молоко брызнуло Ему на щёку.
Он не двигался. Лежал рядом, ладонь — у меня на животе, и ждал. Я знала чего. От одного этого ожидания внутри всё подобралось.
— Скажи, — сказал Он.
— Ты знаешь.
— Я хочу услышать.
Всю жизнь меня переспрашивали дважды. Я сказала один раз, ровно, как зачитывают на планёрке цифры:
— Хочу.
Никто не переспросил.
Он вошёл, и всё совпало — до копейки, как сходится баланс. Только сводила этот баланс не я.
Он двигался, а я лежала на боку, на полотенце, сложенном втрое, и не могла пошевелиться — ни навстречу, ни прочь. Всю жизнь я принимала по сто решений в день: провести или не провести, в какой квартал отнести, кому звонить насчёт сверки. Здесь решать было нечего. Его ладони сжимали грудь в такт движениям, молоко текло нам на животы и смешивалось с потом, и живот с каждым толчком светился ярче — я видела это сквозь ресницы: чем мне было лучше, тем ярче свет. Тогда я подумала: красиво.
Меня свело коротко, так что клацнули зубы, и где-то в глубине защекотало. Знакомо. Новое зачатие. Я заплакала — так плачут на вокзале, когда тебя встречают, хотя ты никого не предупреждала.
Он перевернул меня, как куклу, на другой бок и приник к другой груди. Я хотела этого — чтобы меня ворочали и чтобы при этом не отпускали. Хорошо, что лицо было в подушке.
— Скоро тебе понадобится больше питания, — сказал Он.
Я кивнула в подушку.
В зеркале напротив смутно отражалось огромное тело, и оно светилось. Я смотрела долго. Восемь лет я глядела в зеркало ровно столько, сколько нужно, чтобы причесаться, а теперь не могла отвести глаз. Не высовывайся, бабушка? Куда уж теперь. Это и была моя настоящая форма. Не серая мышка из расчётного — переполненная, оплодотворённая, вечно кормящая богиня.
Глава IV: Мать звёздных детей
В сентябре я попросила вынести меня на крыльцо — посмотреть на яблоки. Они падали всю ночь, я слышала каждое, и мне хотелось увидеть их на земле, красные в мокрой траве.
— Не сейчас, — сказал Он. — Тело готовится.
Сказал без жёсткости, тем же голосом, каким говорил «пей». И подложил мне под спину ещё одну подушку.
Через несколько дней я проснулась, а потолка над кроватью
Этюд ? 4