меня шёл пар, и смеялась, потому что у меня стучали зубы. Я села сверху и запахнула тулуп у Него за спиной, и мы оказались внутри, как в палатке: я, Он и мой жар, которого хватало на двоих. Ковш стоял теперь у меня над головой и светился у Него на плече — два сразу. Я хотела пересчитать звёзды и не стала. Двигалась я сама, как хотела, а Он позволял, и скоро я перестала чувствовать мороз — только Его холод внутри и свой жар вокруг этого холода.
Потом, когда я отдышалась, Он спросил:
— Зачем ты махала?
Про балкон я Ему не рассказывала. Ни разу.
— Чтобы кто-нибудь увидел.
— Я видел, — сказал Он.
Я не спросила когда. Кажется, с той ночи я перестала спрашивать о главном.
Глава III: Вечная Мать
Однажды утром меня затошнило прямо в постели, и пальцы дрожали так, что я не сразу справилась с упаковкой. Тест я купила ещё в городе, на всякий случай, — бухгалтерская привычка держать резерв. Две полоски проступили сразу, не дождавшись положенных трёх минут. Даже это у нас было не как у людей.
Детей я не хотела — так я отвечала маме, когда та раз в год вспоминала спросить. А боялась я другого: вдруг ребёнок тоже окажется невидимым. Что, если я передам ему это, как передают по наследству близорукость?
Беременность шла слишком быстро. К концу первого месяца живот был как на третьем, ко второму я почти перестала вставать. В блокнот я записывала: неделя, обхват, самочувствие. Портновский сантиметр нашёлся в комоде у прежних хозяев, а на косяке спальни — их карандашные чёрточки: «Таня — шесть лет», «Таня — семь лет», и так до одиннадцати. Дальше косяк был чистый: дети однажды перестают давать себя измерять. Я мерила живот рядом с Таниными чёрточками, и цифры менялись быстрее, чем я успевала их записывать.
Тело менялось. Слух обострился так, что я слышала, как с яблонь срывается снег — каждый ком отдельно, — и как под полом скребётся мышь. Кожа стала такой чувствительной, что простыня по утрам казалась жёсткой, как больничная. Мысли приходили ясные и чужие, уже готовые, и я не всегда знала чьи.
Его голос я слышала и днём, когда Его не было рядом, — не словами. Так слышишь холодильник: перестаёшь замечать, а стоит ему замолчать — оборачиваешься. Это успокаивало. И тревожило: никогда ещё я ни с кем не была так долго и так близко. Даже с собой.
В феврале я нашла в чемодане телефон и включила — сама не знаю зачем. Пропущенных не было: всё это время он лежал выключенный. Мама звонила на Новый год, если звонила, — в пустоту. Проверить это было уже нельзя, и я решила, что звонила. Пришло одно сообщение, от Вики: «Лаура, ты куда пропала?! Шеф ищет авансовые за декабрь, никто не знает, где папка». Меня искали. Папку. Я выключила телефон и больше его не включала.
Как-то мне захотелось солёного огурца — так, что свело скулы. Я сказала об этом вслух, не надеясь, что Он поймёт. Он долго смотрел на меня, потом ушёл и вернулся из погреба с трёхлитровой банкой, оставшейся от прежних хозяев. Крышка в ржавчине, на боку бумажка: «Огурцы. Август девятого». Я смеялась так, что заболел живот. Он стоял с банкой и смотрел на меня с тем же вниманием, с каким смотрел, когда я пела.
А через день я накричала на Него из-за полотенца. Он сложил его вчетверо, а я всю жизнь складываю втрое. Кричала долго, со слезами, сама себя не узнавая, — из-за полотенца. Он
Дневник лесбиянки