давилась, но пила. Через полбутылки глаза у неё уже плавали, улыбка стала совсем дурацкой и преданной. Она сидела на полу, лысая голова качалась, и смотрела на каждого, кто подходил, именно так — как верная собака, готовая на что угодно.
— Ещё... — шептала она пьяно. — Тыкайте в лысую голову... в рот... в дырки... я ваша Анька... пьяная Тыкалка...Гена рядом только кивал и подставлял свою жопу и рот, пока ночная смена продо
Узбеки ржали во весь голос, глядя, как лысая пьяная Аня сидит на корточках с глупой собачьей улыбкой, а Гена ползает рядом и лижет всё, что с неё стекает.
— Тридцать пять лет вместе! — хохотал высокий. — Любят друг друга! Смотрите, какая преданная кишкоёбка нашлась!
Двое самых крупных подошли к ней. Один лёг на спину, второй помог Ане залезть сверху на четвереньки. Ей раздвинули ягодицы так широко, что анус совсем раскрылся — тёмный, растянутый, всё ещё блестящий от слизи.
— Сейчас сразу две руки, — сказал один. — По локоть. Посмотрим, как глубоко в кишку полезет.
Аня только пьяно кивнула и сама прогнулась сильнее. Первый узбек сжал пальцы и медленно начал вталкивать кулак. Анус сопротивлялся секунду, потом принял. Кулак исчез, потом запястье, потом предплечье до самого локтя. Аня глухо застонала, живот напрягся. Второй тут же плюнул и начал вводить свою руку рядом. Сначала было туго, но пьяное тело Ани уже не сопротивлялось. Второй кулак тоже вошёл, и оба предплечья по локоть исчезли внутри неё.
Через её худой, плоский животик было отчётливо видно, как двигаются руки — бугры костяшек, очертания пальцев, как они шевелятся глубоко в кишке. Узбеки тыкали пальцами снаружи по этим выпуклостям и ржали:
— Смотрите! Руки внутри Аньки! Прямо кишками щупают!
Аня смотрела на них мутными глазами, глупо улыбалась и хрипло, преданно повторяла то, что ей велели:
— Я... я Анька-кишкоёбка... старая лысая кишкоёбка... можно руки в кишку... можно хуи в кишку... я кишкоёбка...
Каждый раз, когда она произносила это слово, её тело мелко дрожало, из пизды выплёскивалась прозрачная струя — она реально кончала от собственного унижения. Гена подползал ближе, лизал место, где руки входили в жену, и тоже шептал:
— Да... моя жена — кишкоёбка... Анька-кишкоёбка... ебите её кишку... я люблю свою кишкоёбку...
Узбеки шевелили руками внутри, раздвигали пальцы, толкали глубже. Живот Ани ходуном ходил, сквозь тонкую кожу всё было видно. Кто-то кончил ей прямо на лысую голову, кто-то в открытый рот. Она продолжала улыбаться и повторять:
— Кишкоёбка... я кишкоёбка... вафлёрша, пидораска и кишкоёбка... всё сразу...
Когда руки наконец медленно вытащили — обе сразу, с мокрым звуком — из растянутого ануса вылилась целая лужа слизи и остатков говна. Аня всё ещё стояла на четвереньках, дышала хрипло и, глядя прямо в глаза самому крупному, пьяно и счастливо прошептала:
— Ещё... можете ещё раз... глубже... я же ваша Анька-кишкоёбка...
Узбеки быстро скинулись и отправили двоих в ближайший круглосуточный магазин. Те вернулись с пакетом: новые длинные телесные панталоны — точно такие же, как любила Аня, только чистые — и тонкую майку такого же цвета.
— Одевайся, кишкоёбка, — сказали они. — Сейчас поедем на трассу. Будем тебя там продавать. По пятьсот рублей за хуй. Или за две руки в кишку -тысяча
Аня, всё ещё пьяная и лысая, послушно натянула новые панталоны. Они сразу обтянули её худые бёдра и маленькую жопу. Сверху накинули старый халат. Гена шёл рядом голый, только в тапках — его одежду давно порвали и выбросили.
До трассы добрались на двух грязных «Газелях». Остановились у старого деревянного уличного туалета — покосившейся будки с дыркой в
О сволочах и суках