полу, вокруг которой было всё, что обычно бывает в таких местах: куски говна, использованные гандоны, обрывки бумаги, лужи мочи.
— Стой, — сказал высокий. — Перед работой развлечёмся. Залезай внутрь. На корточки. И вылизывай пол вокруг дырки. Всё. Говно, гандоны, что найдёшь — в рот и глотай. А мы пока будем тебя сзади ебать.
Аня сначала замерла. Даже через пьяную дурь по лицу пробежала тень отвращения. Она посмотрела на Гену. Тот только кивнул и тихо сказал:
— Давай, Аньк... ты же наша кишкоёбка... сделай им приятно...
Она медленно зашла в будку, присела на корточки прямо над дыркой, опустилась ещё ниже и осторожно коснулась языком грязного пола. Запах ударил в голову. Она закрыла глаза, провела языком шире, подцепила что-то тёмное и вязкое, задвинула в рот и сглотнула. Потом ещё. И ещё.
Сзади уже встали двое. Панталоны стянули до колен, плюнули и одновременно начали входить — один в пизду, второй в анус. Аня глухо застонала прямо в пол, но не отстранилась. Наоборот, прогнулась сильнее, подставляясь, и продолжала лизать.
Сначала ей было по-настоящему противно. Чужое говно, чужие гандоны, вкус и запах. Но чем глубже входили члены, чем жёстче трахали, тем сильнее что-то переключалось внутри. Она начала двигаться навстречу, сама насаживаться, а язык уже жадно собирал всё, что было на полу. Глотала, давилась, но продолжала. И вдруг её тело затряслось — настоящий, сильный оргазм, сильнее, чем когда-либо за все эти часы. Она кончала, уткнувшись лицом в грязь, с двумя хуями в дырках, и тихо, счастливо стонала.
Когда первые двое кончили ей внутрь, подошли следующие. Снова двое сразу. Аня уже не останавливалась — лизала, глотала, улыбалась той самой глупой, преданной улыбкой. Лысая голова блестела от свежей спермы, которую ей шлёпали на макушку и на лицо. Рот и щёки были перемазаны тёмным и белым.
Гена стоял снаружи на коленях и смотрел, иногда подходя ближе, чтобы лизнуть ей жопу между заменами или поймать ртом то, что вытекало.
— Смотрите, какая довольная, — ржали узбеки. — Старая кишкоёбка в своём любимом туалете. Сейчас ещё и продавать будем.
Аня, когда ей на минуту дали передышку, подняла лысую голову, посмотрела на всех мутными, счастливыми глазами и хрипло, почти нежно сказала:
— Я Анька-кишкоёбка... лысая дворовой шлюха... могу лизать говно... могу принимать по два в очко... продавайте меня... я хочу...
Она снова опустила лицо к полу и продолжила вылизывать, пока сзади в неё уже входили следующие двое.
Мимо на старых «Жигулях» медленно проехали соседи с их же дома — супруги Петровы с четвёртого подъезда и ещё двое мужиков, которые жили этажом ниже. Они сначала просто обернулись, потом резко затормозили на обочине.
Двери распахнулись. Петрова, женщина лет пятидесяти, выскочила первая и заорала:
— Анька?! Гена?! Вы что, охуели совсем?!
За ней вышли мужчины. Они увидели всё сразу: лысую Аню на корточках в деревянном сортире, лицо и рот в говне и сперме, новые телесные панталоны спущены до колен, двое узбеков до сих пор трахают её одновременно в обе дырки, а Гена голый стоит на коленях рядом и лижет ей жопу между толчками.
Петрова схватилась за голову:
— Такие скромные всегда были... тридцать пять лет вместе... а на деле — ебливые старые опущенные шалавы! Таких больше и нет! Только вы, ебливая семейка
Мужики-соседи тоже не сдержались. Один сплюнул:
— Смотрите на них... лысая кишкоёбка и её муж-подстилка. Всю жизнь притворялись нормальными, а сами вот оно что...
Аня подняла лысую голову, посмотрела на соседей мутными пьяными глазами и вдруг глупо, преданно улыбнулась. Изо рта у неё тянулась нитка слизи и чего-то тёмного, на лбу висел чей-то
Я и моя любовница.