— Тебе, наверное, стоит найти адвоката, — сказал я ей.
Я слышал её рыдания, пока спускался в подвал.
***
Как-то, каким-то образом жизнь продолжалась почти так, будто её измены не было.
Почти.
Мы все по-прежнему жили под одной крышей. Для детей их мир оставался нормальным. Мама, папа и дети живут вместе. Чего они, возможно, не замечали — так это того, что я почти не разговаривал с Мией. И абсолютно никакого физического контакта.
Никаких объятий. Никакого держания за руки. Никаких поцелуев на прощание. Диалога почти не было, если только это не было абсолютно необходимо.
Это не значит, что Мия не пыталась. Вечерами, когда дети уже спали, она снова и снова приносила свои извинения. Любую попытку физического контакта я пресекал и останавливал.
Как будто мы жили в двух мирах. Один мир — когда дети бодрствовали, и мы старались поддерживать ощущение нормальности. И другой — когда оставались только мы с Мией, и между нами шла холодная война.
Это была не самая приятная атмосфера. Тёмное время в моей жизни. И становилось только хуже.
Нет, наш дом с описанной дисфункцией продолжал существовать — это было что-то другое, что омрачало атмосферу моей жизни.
Это был Райан.
Он уже был на полном хосписе. Врачи говорили, что его жизнь следует измерять днями. Я навещал его, Тереза старалась держаться бодро, но фасад позитива разрушался довольно легко.
***
Однажды, ближе к концу, я сидел с Райаном, пока он дремал. Я молчал, просто сидел, когда вдруг Райан с неожиданной силой схватил меня за рукав рубашки. Я посмотрел на него — и на мгновение его глаза были ясными.
— Что угодно, — сказал я, кивая, готовый сделать всё, что потребуется.
Ему понадобилось мгновение, чтобы собрать силы, но наконец он прошептал мне:
— Позаботься о Терезе...
Я пообещал ему, что позабочусь.
Три дня спустя Райан умер. Похороны были грустными и в то же время светлыми. Я коротко рассказал о нашей дружбе и о том, каким хорошим человеком он был.
А потом жизнь продолжилась. Вроде как.
Атмосфера дома целиком крутилась вокруг детей. Мия по-прежнему была хорошей матерью. По моему совету она сохранила работу в «Лэнгли Моторс», а мама Мии стала постоянной частью нашего дома. Моей целью было поддерживать для детей ощущение нормальности, но за кулисами происходили свои дела.
Во вторник вечером я встретился с Майроном Оверби, чтобы обсудить варианты расторжения брака. То, что он мне сказал, обнадёживающим не было.
***
Стресс, который испытывала Мия, был постоянным. Единственное облегчение — короткие куски сна, вызванные изнеможением. Даже радость от общения с детьми давила. Мия постоянно оказывала давление сама на себя. Если я недостаточно хорошая мать — Патрику я не нужна.
Мия вспоминала тот ужасный разговор с Патриком после кошмарной поездки в Денвер. Он был таким холодным. Он сказал ей, что если бы она не была беременна, он бы никогда на ней не женился. Это был острый нож, который вошёл как по маслу.
Он обвинил её в том, что своими действиями она подорвала будущее, стабильность и счастье детей. Давление было постоянным — компенсировать свою ошибку. Ошибки. Ей нужно было загладить вину, став самой лучшей матерью.
А это было тяжело.
Она пыталась поговорить с Лизой, своей лучшей и самой старой подругой. Но Лиза накричала на неё, назвала разными словами и сказала, что Мия разрушила её брак. В конце концов сказала, что больше никогда не хочет с ней разговаривать.
К счастью, работу в «Лэнгли Моторс» она сохранила, но её вызвали в кабинет Блейка и сказали, что
Обо мне. Часть 1.