Третий раз был долгим, и к своему концу она пришла тихо, в подушку, вздрагивая всей спиной.
Дальше я помню хуже. Помню, что в какой-то момент она перестала двигаться навстречу и только гладила меня по затылку, как гладят собаку, которая не даёт спать. Помню, что она поморщилась. И помню, что я решил: так и должно быть.
Под утро окно посерело. Ульяна сидела на краю полки, прижимая к себе мокрое полотенце, и смотрела в пол.
Я потянулся к ней. Мне было стыдно — и я всё равно тянулся.
— Всё, Саша. Не могу. Натёр ты меня, как тёркой.
Я взял её за запястье и потянул к себе.
— Я сказала — нет.
— Ну Уль. Ну немножко. Я осторожно.
Я не отпускал руку. Держал и тянул, и сам слышал, какой у меня голос — чужой, сиплый, настойчивый. Потом я много раз слышал этот голос у других мужчин и всякий раз узнавал.
Она повернулась ко мне. Посмотрела так, что я запомнил этот взгляд лучше, чем её лицо. Понимать его я начал лет через десять.
— Больно мне. Понимаешь? Больно.
Я не разжал пальцы.
Она долго молчала. Поезд тормозил у какой-то безымянной станции, звякнула сцепка, по коридору прошла проводница с ведром. Потом Ульяна высвободила руку — сама, одним движением — и потянулась к косметичке.
— Хорошо, — сказала она. — Только не туда. И скажу «стоп» — значит, стоп. Понял?
Я кивнул. Я не понял.
Что было дальше, я рассказывать не стану. Тот, кто был тогда в купе вместо меня, видел только себя, и рассказать ему нечего.
Помню её пальцы на краю столика — белые. И звук, который она издала. Тридцать лет я уговаривал себя, что не разобрал, боль это была или что-то другое.
Разобрал.
Потом она взяла полотенце и ушла в туалет. Её не было долго. Я лежал, от простыни пахло потом и жасмином, и я был горд собой.
Вернулась она бледная. Легла лицом к стене.
— Спи, Саша.
Утром она садилась на полку осторожно, на край, и ходила по купе мелкими шагами. Я отнёс это на свой счёт.
8. Дорога
Днём она спала, «Огонёк» на груди. Полоска на пальце светилась. Я чуть не коснулся её — и не коснулся. Решил: раз не надела кольцо при мне, значит, для меня. Эта мысль грела весь день, как мелочь в кармане, которую боишься потратить.
Поезд выполз на мост, и вода ушла в обе стороны — серая, широкая, без края. Ульяна проснулась и встала у меня за спиной.
— Днестровский лиман шире, — сказал я, потому что одессит не может промолчать, когда при нём хвалят чужую воду.
Никто её не хвалил. И лиман был уже.
— Это не лиман, Саш. Это дорога. Течёт и не возвращается.
Это была Волга. Я видел её первый раз в жизни и почти не заметил.
Ульяна положила ладонь мне на плечо, и мы стояли так, пока мост не кончился. Плечо ещё помнило её вес, когда руки уже не было.
За ужином она сложила косынку вчетверо и убрала на дно чемодана, хотя до Челябинска оставалась ещё целая ночь. А может, никакой косынки не было, и я придумал её потом, чтобы было за что держаться. Тридцать лет должны стирать, а не проявлять. Но память — мастерская: правит и полирует то, что болит слаще всего.
9. Запасной билет
— Я могу приехать, — горло пересохло. — Найти тебя. Ты же сказала — Челябинск. Я найду. Мне не трудно.
Я уже видел это, как индийское кино в маленьком кинотеатре у Горсада: схожу с чемоданом на её перроне, она смеётся, что я всё-таки нашёлся. Дальше я не додумывал.
Сон в Новогоднюю Ночь