Туалет. Хлорка, застарелая моча, капля, бьющая в раковину. Щеколда. Места — локоть в стену, плечо в дверь. Я вымахал выше всех во дворе, и в этом туалете мой рост стал моей личной бедой.
Я рванул пуговицу на джинсах. Ульяна опустила глаза и взяла меня рукой — прохладной, крепкой, — и от одного этого меня чуть не скрутило. Она почувствовала и сжала сильнее, пережимая.
— Тихо. Тихо, Саша. Не сейчас.
Трусы застряли у неё на коленях. Я тянул и комкал их, пока она не сказала:
— Руки. Не мешай.
Стряхнула их ногой, повернулась к стене, упёрлась ладонями в крашеное железо и прогнулась. На ягодицах у неё белел след купальника: значит, на Собачьем она не была. Приезжая.
Я ткнулся вслепую — мимо. Вагон качнуло, и я стукнулся зубами ей в плечо. Пот заливал глаза. Она завела руку за спину, нашла меня и направила — и меня обожгло такой теснотой, что свело скулы.
— Медленнее...
Ника когда-то тоже сказала «не гони». Я это вспомнил — и не послушался ни одной из них.
Бёдра ходили сами, быстро, вразнобой с колёсами. Её ладони съезжали по краске. Она кусала себе запястье, чтобы не было слышно, а в раковину всё так же била капля, и я, сам не зная зачем, считал её удары. До двадцати я не досчитал: вцепился ей в бёдра, уткнулся лбом в затылок, и меня скрутило — коротко, стыдно, с зажмуренными глазами.
Замер. Капля била в раковину. Где-то далеко прогудел встречный.
Ульяна начала выпрямляться — и остановилась. Она поняла раньше меня: ничего не кончилось. Тело моё не желало знать, что всё уже было.
Она обернулась через плечо. Лица я не видел — только блеск глаз.
— Ты что... опять?
Я не ответил. Двинулся.
Второй раз был дольше. Я больше не промахивался и всё равно гнал, и она ловила меня рукой за бедро: не так глубоко, не так часто. Я слушался секунд десять, срывался, и она ловила снова. Потом прогнулась сильнее, опустила свою руку вниз, к себе, и задвигала пальцами — быстро, коротко, деловито. Тогда я этого не понимал. Думал, так у всех.
Она сжалась вся, дважды, и уткнула крик мне в предплечье — зубами. От этого я догнал её через секунду и чуть не упал: колено ударилось о трубу.
Мы стояли. Хлорка и жасмин больше не разделялись. След от её зубов держался у меня на руке двое суток. Я его берёг.
Ульяна повернулась, глянула вниз и тихо засмеялась — первый раз за вечер по-настоящему.
— Господи. Хватит. Нас хватились.
Ладонью стёрла с моего подбородка свою помаду. Запахнула халат — по-домашнему, как у себя на кухне.
— Принеси полотенце. Серое, не вафельное. И спроси у проводницы, скоро ли Знаменка.
Ни слова о нас. Полотенце и расписание. И от этого её голос звучал правдивее любого шёпота.
5. Гембель
Утром, в Полтаве, сошли одесситы. Торт доехал — помятый с одного бока, но живой, и Изя нёс его к выходу на вытянутых руках, как орден на подушечке.
— Саша, записывай за большими, — Роза поправила мне воротник по праву, которого ей никто не давал. — Оно быстро проходит, а помнится долго.
Что именно проходит, она не сказала. Я не спросил. По её лицу было видно, что этой ночью в нашем купе спала только половина.
— Роза, идём, а то Полтава без нас распишется.
Изя пожал мне руку и сказал тихо, мужским голосом:
— И в карты больше ни с кем. Ты играешь лицом.
Купе опустело. Ульяна листала «Огонёк». На обложке был Андропов — серый, уже не живой и ещё не мёртвый. Этого быть не могло:
Сладкий сон