Андропова к тому времени пять лет как похоронили, а «Огонёк» в восемьдесят девятом печатал совсем другие лица. Но я помню эту обложку так ясно, что спорить с собой бесполезно.
Она поджала ногу, подол съехал, и выше колена проступили четыре синих пятна в ряд. Мои пальцы.
— Полюбуйся, — сказала она без злости. — Держал, будто я собиралась в окно.
— Простите.
— Не извиняйся. Запомни: женская кожа — не вагонная обшивка.
Я наклонился к ней. Она отстранилась — твёрдо.
— Саш, не надо.
Я решил, что это не «нет», а «не при свете». Большим пальцем она разгладила бледную полоску на безымянном и тут же убрала руку.
Проводнице я дал синенькую:
— Чтоб к нам никого не подсаживали.
— Не подсажу, — сказала она, пряча пятёрку туда, куда проводницы прячут всё. — Только тише живите.
До Харькова оставалось два часа, до вечера — целая жизнь. Я решил не трогать, а рассмешить.
Я рассказал ей про дядю Сёму, который пошёл на Привоз за курицей для тёщи, а вернулся с гусём, счётом за индюка и фингалом под глазом. Тёща встретила его в дверях и спросила: «Сёма, а гембель тебе зачем?» — «Мадам, — сказал Сёма, — гембель никто не покупает. Он сам находит адрес и прописывается».
— Что такое гембель? — спросила Ульяна по складам, пробуя слово на зуб.
— Неприятность, которая приходит без приглашения и остаётся жить. Как дальний родственник.
Сначала она хмыкнула. Потом прыснула, зажала рот ладонью — смех всё равно лез сквозь пальцы, мелкими толчками. Я рассказал ещё — про соседку, которая судилась с котом за испорченный палас и проиграла, потому что кот привёл свидетелей, — и Ульяна смеялась уже взахлёб, забыв держать спину, забыв про кольцо. Вытирала слёзы костяшкой и смотрела на меня снизу вверх так открыто, что я потерял нить.
Ника слушала мои истории, проверяя, вру я или нет. Ульяна слушала так, как слушают люди, которым давно никто ничего не рассказывал.
6. Не при свете
«Советское» я купил в вагоне-ресторане за Харьковом — по цене, которую в Одессе назвали бы грабежом, а там называли наценкой. Бутылка потела в руке. Пробка ударила в потолок, пена брызнула мне на пальцы, и я ничего не уронил.
— Руки у тебя ночные, — сказала Ульяна. — Днём ловкий.
Глоток она взяла не из стакана, а у меня изо рта.
Мы задёрнули шторы, заперли дверь на секретку. В щель между шторами бил солнечный столб, и пыль в нём стояла неподвижно, хотя вагон трясло.
На халате заупрямилась одна пуговица, у ворота. Ульяна не помогала — смотрела, справлюсь ли. Я справился. Пальцы больше не тряслись, и этим я гордился больше, чем всем остальным за эти сутки.
— Ты уверен? — насмешливо. Под насмешкой — страх.
Вместо ответа я стянул с неё трусы и впервые увидел её всю, при свете. Солнечный столб лёг ей на живот, и в нём вспыхнул светлый пушок, которого ночью не было видно. Я смотрел, пока она не закрылась коленом.
— Не разглядывай. Не музей.
Ночью она ничего не стеснялась. Днём у неё пошла красными пятнами шея — и не от загара.
Я лёг на неё. Полка была узкая, одна нога у меня соскользнула на пол, и я так и остался — одной ногой в купе, другой неизвестно где. Ульяна охнула и стукнулась головой о стенку. Полка скрипела громче колёс.
— Тише. Услышат.
Тише я не мог. Я торопился, как вор, которого вот-вот застукают, и через пару минут всё было кончено — со звуком, который она поймала ладонью.
Она почувствовала, что я никуда не делся, и открыла глаза.
Покурили