Он кричал, хватая её за волосы, боясь кончить сразу, но не в силах остановить лавину ощущений. Она вынула его изо рта с громким влажным звуком.
– Не сейчас, – прошептала она. – Я хочу почувствовать тебя внутри.
Она надела презерватив, который взяла из ящика тумбочки (и он с ужасом подумал, что она всё спланировала), и взобралась на него сверху, направляя его член к своей щели. Она была узкой, невероятно тугой и обжигающе горячей. Она опускалась на него медленно, с тихим стоном, её внутренние мышцы сжимались и разжимались, пытаясь принять его толщину. Когда она села полностью, их взгляды встретились. В её глазах была не просто похоть. Было торжество обладания, нарушенного табу, тёмной, запретной власти.
Она начала двигаться. Сначала медленно, потом всё быстрее, её груди прыгали в такт, её ногти впивались в его плечи. Он схватил её за бёдра, помогая, поднимая ей навстречу. Шлепки её плоти о его, хлюпающие звуки их соединения, её сдавленные крики – всё слилось в одну животную, пошлую симфонию. Он кончил с рёвом, выгибаясь всем телом, изливая в неё своё семя через тонкую латексную преграду. Она, почувствовав его спазмы, добилась своего оргазма, дико закричав и сжимая его так сильно, что у него потемнело в глазах.
Они лежали в потной, липкой куче, и только теперь его накрыл весь ужас содеянного. Он отвернулся к стене. Марина положила руку на его спину.– Спи, – сказала она просто. – Всё в порядке.
Утром вернулась Лиза. Она сразу всё поняла. По глазам Марины, по тому, как Саша избегал смотреть на неё за завтраком. Она молчала весь день, а вечером зашла к нему в комнату. Она плакала.– Почему она первая? – рыдала Лиза, прижимаясь к его груди. – Я же любила тебя дольше. Тише. Глупее.
И он, всё ещё оглушённый вчерашним, опьянённый открывшейся силой своей плоти, обнял её. Стал целовать её слёзы, её губы, её шею. Лиза ответила с отчаянием обречённого. Она была другой – нежной, податливой, без тени командных ноток Марины. Её тело было мягче, полней, её груди меньше, но с огромными чувствительными сосками. Она позволяла ему делать всё, что он хотел, лишь тихо постанывая и шепча его имя. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула от боли и наслаждения, обвила его ногами и не отпускала до конца, целуя его в губы, в щёки, в веки.
С этого дня началась их общая, троичная жизнь. Жизнь в аду и в раю одновременно. Марина требовала его к себе по ночам с холодной настойчивостью, Лиза поджидала днём, в его комнате, с мольбой во взгляде. Он метался между ними, как загнанный зверь, ненавидя себя за слабость и жаждая каждой из них снова и снова. Они делили его, как вещь, ревнуя, ссорясь между собой, но объединяясь против мира, который ничего не должен был узнать.
Однажды ночью, когда он лежал, разрываясь между телом спящей Лизы и мыслями о Марине за стеной, он понял, что выхода нет. Эта квартира стала его клеткой, их общим грехом, их проклятием и их единственным утешением. И так будет всегда. До самого конца.
Саша лежал на спине, глядя в потолок. Рядом посапывала Лиза, прижавшись к его боку влажной щекой. Её рука лежала у него на груди, пальцы слегка сжимались даже во сне. Стена была тонкой, и он слышал, как за ней ворочается Марина.
Стояла глубокая ночь, тишина давила на уши, но внутри него всё гудело от напряжения. Он снова был твёрд. Член лежал на животе, тяжёлый и налитый кровью, будто никогда не приходил в состояние
Вылизал и оттрахал дочь