а тягучая, насыщенная невысказанным. Лиза встала, начала собирать посуду. Её движения были медленными, усталыми. Она стояла у раковины, её спина была напряжена под тонкой тканой кофточкой. Саша подошёл сзади, обнял её за талию, прижался к её шее.
– Лиза…
– Не надо, – она попыталась вывернуться, но её сопротивление было слабым, показным.
– Что случилось?
– Ты был у неё ночью, – выдохнула она, перестав двигаться. – Я чувствую её на тебе. Её духи. Её… запах.
Он не стал отрицать. Просто повернул её к себе и поцеловал. Сначала мягко, потом всё глубже, вкладывая в этот поцелуй всю свою вину и своё отчаяние. Лиза ответила, обвив руками его шею, прижимаясь ко всей длине его тела. Он чувствовал, как через тонкую ткань её штанов и кофточки передаётся тепло, как начинают твердеть её соски.
– Я не могу… – рыдая, говорила она между поцелуями. – Я не могу делить тебя. Она твоя сестра. Я твоя сестра. Это грех. Это ужасно.
– Знаю, – шептал он, целуя её глаза, её слёзы. – Но я не могу остановиться.
Он поднял её, как она любила, и понёс в свою комнату. Она была лёгкой, податливой. Он положил её на кровать, снял с неё штаны, потом кофточку. Под ней не было лифчика, только простые хлопковые трусики. Он снял и их, открыв взгляду её светлое, чуть полное тело. Груди с большими розовыми сосками, мягкий живот, аккуратная светлая лобковая растительность. Он ласкал её медленно, нежно, целуя каждый сантиметр кожи, заставляя её стонать и извиваться.
– Саша, пожалуйста… – лепетала она, когда его пальцы нашли её влажную, горячую щель. – Войди в меня. Просто войди. Без ничего.
Он знал, что это безумие. Но её просьба, полная саморазрушительного отчаяния, подействовала на него сильнее любого приказа Марины. Он направил свой член, уже покрытый её смазкой, к её входу и медленно, очень медленно вошёл. Она была невероятно тугой и горячей, её внутренние мышцы сжались вокруг него с такой силой, что у него потемнело в глазах. Никакого презерватива. Никакой преграды. Только плоть о плоть. Грех, возведённый в абсолют.
– О, Боже… – закричала Лиза, впиваясь ногтями ему в спину. – Так… так глубоко…
Он начал двигаться, и это было иным, нежели с Мариной. Не яростным и властным, а глубоким, пронзительным, почти молитвенным. Лиза плакала и смеялась одновременно, поднимая ему навстречу бёдра, принимая каждый толчок всем своим существом. Она кончила первой, тихо, сдавленно, закусив губу, чтобы не закричать слишком громко. А потом, чувствуя, как его собственный оргазм подбирается к горлу, потянула его лицо к своему и прошептала прямо в губы:
– Кончай в меня. Пожалуйста. Я хочу всё. Хочу твоё семя внутри.
И он, потеряв последние остатки разума, с диким рёвом влил в неё всё, что у него было, чувствуя, как его горячее семя заполняет её трепещущее нутро. Они лежали, слившись в один липкий, дышащий комок, и Саша думал, что сейчас умрёт — от наслаждения, от стыда, от счастья.
Потом они лежали в тишине, и он чувствовал, как его семя медленно вытекает из неё на простыню. Этот запах — смесь её, его и секса — висел в комнате густым облаком.
– Что мы наделали… – прошептала Лиза, но в её голосе не было ужаса. Было облегчение.
– Я тебя люблю, – сказал он, и это была правда, насколько правдой вообще могло быть что-либо в их аду.
– И я тебя. И её. Боже, мы с ума сошли.
В тот вечер Марина вернулась рано. Она сразу уловила запах в квартире. Застыла в коридоре, вдыхая его, и
Оттепель