и оглянулась в поисках карандаша. У меня в кармане рубашки был карандаш, жёлтый, из той пачки: я теперь тоже их таскал. Я отдал. Она поправила две строчки прямо на салфетке, на коленке, быстро, и вернула. Шабанов унёс её к телефону и прочитал сыну с таким чувством, что у самого задрожал подбородок.
А Ася, не думая, сняла с волос резинку, скрутила волосы в узел и воткнула в него карандаш.
Так она закалывала волосы раньше, до Пакша. Она этого не заметила: смотрела, как Шабанов плачет в телефон.
К вечеру включили музыку с чьей-то колонки. Шабанов потащил Асю танцевать на песке, и она пошла, смеясь, и он держал её за талию большой красной ладонью, и ладонь сползала ниже, на ремень её шорт, и он возвращал её обратно, и снова она сползала. Я сидел на складном стуле со стаканом минералки, обратно машину вести было мне, и смотрел.
Я мог встать. Шабанов был пьяный и тяжёлый, и я бы разнял их одним словом. Я не встал. Я смотрел, как Ася танцует с пятидесятидвухлетним бригадиром и как она смеётся ему в плечо, и как его ладонь в третий раз сползает на шорты. Это было не с ней. Это делал я: сидел и не вставал.
Потом Ася ушла от него к воде, по колено, и стояла лицом к закату. После танца ей было жарко. Она зачерпнула Дунай ладонями и плеснула себе в лицо, на шею, на грудь, раз и другой. Вода была холодная. Она охнула и засмеялась.
Белая футболка промокла сразу, от ворота до узла на животе. То, что дома, в прихожей, видел я один, теперь видели все. Соски встали от холода, тёмные, и проступили сквозь мокрую ткань, а за ними и вся грудь, небольшая, высокая, и вода стекала по ней под узел.
Ася опустила глаза на себя. Я видел, как она это увидела. И не прикрылась. Постояла ещё лицом к закату, потом повернулась и пошла к берегу, медленно, по воде, опустив руки.
Жён с детьми к тому времени уже развезли по домам, на косе остались одни мужики. И на косе стало тише. Никто не замолчал, просто кто-то не договорил. Витя Клочков отвернулся к мангалу так резко, что задел шампур. Двое монтажников у стола толкнули друг друга локтями и тут же перестали. Шабанов крякнул и налил себе. Лёша смотрел, открыв рот, и первый раз за день не отворачивался.
Я встал. Первый раз за вечер. Снял рубашку и протянул ей. Ася взяла, но не надела: повесила на локоть. И села не ко мне.
— Замёрзла, — сказала она через плечо и пошла ко второму мангалу, к Лёше.
Встала у углей рядом с ним, почти плечом к плечу, и протянула к жару ладони. Мокрая футболка на ней парила. Лёша держал шампур над углями и смотрел на мясо так, будто ему велели не моргать. Шампур у него в руке ходил.
— Готово? — спросила она.
Он сказал «да» и не сразу понял, что дальше. Потом протянул ей шампур. Ася не взяла. Наклонилась и сняла верхний кусок губами, прямо с шампура у него в руке, обожглась и засмеялась, прикрывая рот ладонью. Лёша так и стоял, держа шампур на весу.
Я смотрел со складного стула. Она ни разу не обернулась. Я и так знал, как она стоит: чуть подавшись к углям, с моей рубашкой на локте. Так она стояла в прихожей, в одной рубашке, когда ждала первого пункта. На неё смотрели от всех трёх мангалов, а она грела руки и не уходила.
Секс с бисексуалами