в рот, толчками, долго, а она держала и глотала, и я чувствовал, как сжимается её горло, когда она глотает, и её собственная рука внизу сбилась с ритма, и она кончила второй раз, со спермой во рту, замычав и зажмурившись.
Потом она выпустила член, облизала губы и вытерла подбородок тыльной стороной ладони.
И, не вставая с колен, дотянулась до стола, до мятого листа, и написала в самом низу, не глядя на строчку, так что та пошла через весь лист наискось:
«Последним я кончу тебе в рот. Ты не выпустишь, пока не проглотишь. Я пойму, что всё, когда ты вытрешь подбородок рукой».
Потом села на пол, спиной к ножке стола, и засмеялась в потолок.
— Работает, — сказала она. — Порядок работает.
Переписывать начисто она не стала. Утром письмо лежало на кухонном столе у моей чашки, разглаженное, сложенное вчетверо, не в восемь. Ася стояла у плиты спиной ко мне и ничего про него не сказала.
— Отнесёшь? — спросила она, не оборачиваясь.
— Отнесу.
В автобусе я прочитал его, как читал все. Раньше я возил домой чужие слова, и она правила их, не зная, чьи. Теперь в кармане лежали её слова, и я вёз их чужому мужику. «Я» у неё было мужское. Это «я» ставило раком, не останавливалось и знало, как надо. А «ты» было женское, и что с этим «ты» делают, Ася знала лучше, чем кто-либо в этом автобусе. Строчки съезжали вниз там, где я входил до конца. В одном месте грифель прорвал бумагу.
Я отнёс его Лёше в курилку. Он взял, развернул, увидел оборот, исписанный целиком, и сначала не понял. Потом понял. Читал он долго. У него загорелись не только уши, но и шея, и лоб, и на середине он поднял глаза на меня, как будто хотел что-то спросить, и не спросил. На последней строчке, той, что шла наискось, он задержал палец. Отчего она так уходит, знали двое, и он был не из них.
— Она... Это она сама всё?
— Сама.
— Мне ж это переписать надо. — Лёша сглотнул. — Своей рукой. Катя ж почерк знает.
— Перепиши.
Он сложил лист и убрал в нагрудный карман, и застегнул карман на пуговицу. Я стоял рядом с кофе и смотрел на краны. Он будет выводить её слова своей рукой, букву за буквой, вечером в общаге, закрывшись от соседа. «Раком» он перепишет тоже.
— Она, это, — сказал Лёша. — Хорошо в этом понимает.
— Корректор, — сказал я.
Он кивнул, как будто это всё объясняло.
В пятницу в общем чате Шабанов написал: «В субботу на косе у старой пристани шашлык. День рождения у меня. Всех жду. Илюх, жену бери, пусть мужики посмотрят, кто нас всех грамоте учит».
Ася прочитала это у меня через плечо.
— Грамоте, — сказала она. — Он ещё не знает, чему я учу.
Потом помолчала и спросила, глядя в телефон, а не на меня:
— Он там будет? Этот, «во-первых»?
— Не скажу.
— Значит, будет, — сказала Ася.
Глава 20. Сексардское
На косе ниже старой пристани собралось человек тридцать.
Была середина октября, но днём здесь ещё держалось под двадцать, и Дунай лежал широкий, мутно-зелёный, с медленными водоворотами у коряг. Вода уже была холодная. На песке стояли три мангала, складные столы, сумки-холодильники. Дети с визгом забегали в неё по щиколотку и выскакивали обратно. Жён было пять или шесть, и они держались вместе, у дальнего стола, в тени. Мужики были везде.
Ася надела джинсовые шорты и белую футболку, завязанную узлом на животе. Волосы собрала резинкой. Лифчик она взяла со стула, подержала и бросила обратно. Я стоял
Спермы хватит на всех