и сама расстегнула мне джинсы. Член стоял ещё с прихожей, каменный. Она перешагнула через мои колени спиной ко мне, лицом к столу, взялась одной рукой за край столешницы и опустилась на меня, медленно, наполовину, и так и осталась. После прихожей она была горячая и мягкая внутри и не сжалась сразу, как обычно, а впустила меня легко, без усилия. Потом взяла карандаш.
— Не двигайся, — сказала она.
Я не двигался. Я держал её за бёдра и смотрел через её плечо на лист. Она писала: «Потом я поставлю тебя на кровать раком». Слово «раком» она вывела тем же почерком, что и остальное, круглым, ровным, не дрогнув. «И выебу, как ты любишь. Сзади. Я знаю, как ты любишь, я просто боялся тебе это написать».
— Он не боялся, — сказал я ей в шею. — Он написал и зачеркнул.
— Это одно и то же.
Она перевела дыхание и опустилась на меня всем весом, до конца. Карандаш дёрнулся. На «кровати» у неё появился хвост вниз.
— Теперь двигайся.
Я двигался медленно, снизу, держа её за бёдра, и она писала. Строчка у неё шла ровно, пока я был неглубоко, и уходила вниз, когда я входил до конца. Она не исправляла. «Ты будешь держаться за спинку. Ты будешь просить не так сильно и подаваться назад. Я не поверю, что не так сильно».
— Ты это видишь? — спросила она, не оборачиваясь.
— Что?
— Её. Катю. Как он ей это сделает.
— Нет.
— А кого?
Я не ответил. Я видел её. Только её, со спины, с карандашом, у которого сточился грифель. А когда закрывал глаза — длинного мальчишку с горящими ушами, который сложил лист в восемь раз и отдал мне, не глядя. Она это знала. Она не знала, как его зовут.
Она начала сама двигаться на мне и писать перестала. Держала карандаш над листом и опускалась на меня, всё быстрее, опершись второй рукой о стол. Потом положила карандаш.
— Как написано, — сказала она. — Сзади.
Она встала с меня и легла грудью на стол, прямо на письмо, на локти, и расставила ноги. Рубашка задралась ей на спину. Я встал позади и вошёл сразу, до упора, и она охнула в столешницу.
— Жёстче. Там «выебу». Не «займусь любовью».
Я стал драть её сильнее, держа за бёдра и натягивая на себя, и шлепок моего живота о её ягодицы звучал на всю кухню. Она подавалась назад на каждый толчок, сама, со стоном, и стол ехал по полу короткими рывками, и лист под её локтями сминался. Она не убрала его. Она прижимала его ладонью к столешнице, чтобы не уехал, и я видел между её пальцами её же «раком».
— Последний пункт, — сказала она. — Я его ещё не написала.
Она выскользнула из-под меня, развернулась и опустилась на колени у стола, лицом ко мне. Взяла член в руку, мокрый от неё самой, и облизала головку, глядя на меня снизу, и взяла в рот. Глубоко, до горла, так, что у неё выступили слёзы, и тут же обратно, и снова. Одной рукой она держала меня у основания, а другую опустила вниз, к клитору.
Я держал её за волосы на затылке и не направлял. Она делала сама. Темп был её, глубина её, и она то брала до горла, то держала одну головку губами и работала языком, и мычала вокруг члена, и её пальцы между ног двигались всё быстрее.
— Я сейчас, — сказал я.
Она не выпустила. Наоборот, взяла глубже и прижала меня к себе рукой за бедро, и я кончил ей
Вызов в школу