в прихожей с ключами от машины и ничего не сказал. На косе она шла от машины по песку босиком, с босоножками в руке, и я шёл следом и видел, как на неё оборачиваются.
Не все сразу. Сначала один, у ближнего мангала. Потом тот, с кем он говорил. Потом за столом. Это было не то, как оборачиваются на красивую женщину. Это было, как оборачиваются на человека, про которого говорили.
Каждый из них мог быть письмом.
Ася это знала. Я видел, как она идёт: не быстро, не медленно, с полуулыбкой, и на каждом лице задерживается, как на слове, в котором сомневается. Она искала. Она читала их, как читает текст, на ошибки.
Шабанов встал нам навстречу, огромный, красный от солнца и от вина, и расцеловал Асю в обе щёки.
— Вот она! — объявил он на всю косу. — Кто нас от высылки спас! Мангал за контейнером, помните?
Все помнили. Засмеялись. Она засмеялась тоже и сказала:
— С целью проверки на устойчивость.
Засмеялись громче. Шабанов налил ей в пластиковый стакан сексардского.
— За нашего корректора!
— Сексардского, — сказал кто-то сзади, и заржали уже все.
— Это город! — рявкнул Шабанов. — Сколько раз говорить!
Она пила вино маленькими глотками и смотрела поверх стакана.
Витя Клочков принёс ей тарелку шашлыка. Поставил перед ней на стол, вытер руки о штаны и сказал «кушайте» таким голосом, каким говорят на поминках. Отошёл. Ася проводила его глазами, потом посмотрела на меня. Я смотрел на Дунай.
— Этот? — сказала она одними губами.
Я пожал плечами. Она засмеялась в стакан.
Лёша стоял у второго мангала с пивом и старался не смотреть в нашу сторону. Получалось у него плохо: он смотрел, отворачивался, смотрел снова. Когда Ася, проходя мимо к воде, сказала ему «привет», он уронил пиво в песок и пошёл за другим, и уши у него горели так, что было видно от стола.
Ася вернулась и села рядом со мной.
— Этот, — сказала она.
— Не скажу.
— Не надо. Уши сказали.
Я сделал лицо, как будто не понимаю, о чём она. Угадала она или нет — было уже неважно. Она смотрела на мальчишку с горящими ушами так, будто видела не его, а декабрь: он приедет в Сосновый Бор, жена откроет ему дверь в том, что он сам впишет в оставленный Асей прочерк, и он не станет раздевать её с порога, а опустится на колени прямо в прихожей. Потому что так велела Ася. Она смотрела на чужого мужа и видела, как он по её слову сделает это с чужой женой. У меня пересохло во рту.
У третьего мангала, самого дальнего, стоял Гордеев.
Гордеев был крановщик, лет сорока, большой, сутулый, с тяжёлыми руками. В конторе он появлялся раз в месяц, расписаться за что-нибудь, и говорил так мало, что Паша однажды поспорил с девочками из Твери, что Гордеев немой. Проиграл. Гордеев сказал ему «отвали».
Он жарил молча. Переворачивал шампуры, обмахивал угли картонкой от коробки, отгонял детей от мангала одним движением руки. На Асю он не посмотрел ни разу. Ни когда она шла по песку, ни когда Шабанов поднимал за неё тост. Он стоял к нам спиной, и широкая спина в выгоревшей футболке была единственное на косе, что не оборачивалось.
Я это заметил. Не знаю, почему. Может, потому что за ним одним не надо было следить.
Потом Шабанову понадобился тост. Сын звонил по видео из Воронежа, и Шабанов хотел сказать что-то, и не знал что, и подошёл к Асе с бумажной салфеткой, на которой было написано три строчки.
случай у реки