с табуретки, повернулась и села на край стола, прямо на чьё-то «имею опыт», и развела колени. Под рубашкой на ней были только трусики, и я стянул их, и она приподнялась, чтобы мне было удобнее. Я вошёл в неё стоя, и стол заскрипел, и карандаш упал у неё из-за уха и укатился под холодильник.
За стеной у старухи-венгерки что-то упало тоже. Ася прикусила губу и прислушалась, не переставая двигаться мне навстречу, и её глаза смеялись.
— Йо напот, — сказала она шёпотом стене.
Я кончил в неё, держа её за поясницу, и она ещё двигалась мне навстречу, пока сама не кончила, тихо, уткнувшись лбом мне в ключицу. Резюме под ней было мокрое и мятое. Утром она распрямила его утюгом и отдала мне:
— Скажи, пролил кофе.
Карандаш из-под холодильника мы так и не достали. Она купила новый в «Лидле», пачку из десяти, жёлтые.
В среду, в курилке, ко мне подошёл Витя Клочков. Он дождался, пока уйдут все, и встал рядом, не глядя на меня, лицом к кранам.
— Илюх, — сказал он. — Можно не по работе?
Глава 18. Обниму
Витя Клочков был монтажник-электрик, сорок один год, из Нововоронежа. Коренастый, седой ёжиком, с руками, на которых не хватало половины ногтя на левом большом. В конторе его знали за то, что он никогда не матерился при девочках из Твери и в каждом перекуре звонил домой по видео, отходя за контейнер.
В последние две недели он за контейнер не отходил.
— Жена у меня, — сказал он кранам. — Света. Развод, говорит. С весны меня нет, говорит, а ты там, говорит, неизвестно с кем. Я ей пишу. Она не отвечает. Я пишу, а выходит хуже. Я уже не понимаю, что пишу.
Он достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо тетрадный лист и держал его, не отдавая.
— Пусть твоя глянет. Только... — Он наконец посмотрел на меня. — Не говори ей, чей. Ладно? Город маленький.
— Не скажу.
Он отдал лист не сразу: подержал ещё, прежде чем разжать пальцы.
Я прочитал его в автобусе до города. Не удержался. Письмо было на полстраницы, крупным наклонным почерком, с нажимом, так что буквы проступали на обороте. «Света я знаю что ты мне не веришь. Я тут не с кем. Я работаю. Приеду в декабре и обниму тебя и пацанов. Ты не думай. Я обниму и всё пройдёт. У нас тут дожди и кран стоял неделю. Деньги переведу в пятницу. Обниму и всё».
«Обниму» было три раза. Больше ничего в нём не было.
Дома я отдал письмо Асе и сказал, что имя обещал не называть.
— Не называй, — сказала она. — Сам-то прочитал?
— В автобусе.
— Тогда молчи. Я сама.
Она прочитала его на диване. Один раз, быстро. Потом второй, медленно. Я ждал, что она засмеётся, как над мангалом. Она не засмеялась.
— Он её любит, — сказала она наконец.
— С чего ты взяла?
— Три раза «обниму». Больше он ничего не умеет сказать, и он это знает. — Она положила письмо себе на колени. — Он пишет, как ты сметы пишешь. Всё посчитал и ничего не сказал.
— Спасибо.
— Пожалуйста. — Она взяла карандаш. — Ты тоже так писал, пока я тебя не правила.
Она не стала править ни одного слова. На полях, своим мелким круглым почерком, она написала вопросы. Я читал через её плечо: «Где вы познакомились? Что она делает, когда злится? Что вы знаете о ней такого, что никто больше не знает? Одну вещь». И внизу, под «обниму и всё»: «Всё не пройдёт. Напишите, что вы сделаете, когда пройдёт
ПЯТОЕ ВРЕМЯ ГОДА (ч10)