Витя переписывал четыре дня. Приносил мне в курилку и уносил обратно, и я носил к Асе, и Ася писала на полях, и каждый раз меньше. На третий раз она написала на полях одно слово: «Вот». Напротив строчки, где он писал, что Света спит, подложив кулак под щёку, и что он с весны не видел этого кулака, и что по видео не видно, потому что она выключает камеру, когда ложится.
— Вот это письмо, — сказала она. — Остальное можно выкинуть.
Через неделю Витя Клочков снова отходил в перекуры за контейнер. Мне он ничего не сказал, только в пятницу положил на стол в сметном отделе вторую бутылку сексардского, и Паша прочитал этикетку, и девочки из Твери снова захихикали.
Дома Ася повертела бутылку.
— Кто он?
— Не скажу.
— Я его видела?
— Может быть.
— Он какой?
— Ась.
— Ну хоть какой. Высокий? Толстый?
— Не скажу.
Она посмотрела на меня с интересом, как не смотрела давно. Так она смотрела на рукопись без последней страницы.
— Хорошо, — сказала она.
После Вити понесли. Не сразу, по одному, с интервалом в несколько дней, и все одинаково: дожидались, пока курилка опустеет, вставали рядом лицом к кранам, говорили «можно не по работе» и «только не говори, чей». Один писал жене в Удомлю, что ему дали премию и её не надо тратить на кредит. Другой писал бывшей, что сын может приехать на каникулы. Третий писал женщине с сайта знакомств, которую никогда не видел, что он не такой, как все, и Ася написала на полях: «Все так пишут. Напишите, какой вы». Я носил. Она правила. Никто из них не знал, что пишут другие. Знал я.
Самым трудным оказался тот, с сайта знакомств. Он писал ей уже третье письмо, и в каждом, во втором абзаце, стояло: «Вы мне снились». Ася вычеркнула это три раза подряд, и на четвёртый он принёс его снова.
— Не могу, — сказала она. — Он её ни разу не видел, кроме фотографии. Что ему снилось? Фотография?
— Может, правда снилась.
— Тогда пусть напишет, что она там делала. — Ася постучала карандашом по строчке. — Во сне. Если он честный, он напишет, и она либо закроет переписку, либо приедет. А «вы мне снились» — это ни то ни другое. Это как «с уважением».
На полях она так и написала: «Что она делала во сне?» Больше я того человека в курилке не видел. То ли написал, то ли испугался. Я ещё неделю проверял в курилке, не подойдёт ли он, и ждал его ответа сильнее, чем он сам.
По Пакшу пошло так, как идёт по маленькому городу, где все свои. Никто не говорил вслух, что именно Илюхина жена правит. Но в «Лидле» у кассы мужики, которых я видел в конторе, стали здороваться с Асей первыми, чуть наклоняя голову. Она здоровалась в ответ и потом, на улице, спрашивала меня: «Этот?» Я говорил: «Не скажу». Она говорила: «Значит, этот» — и никогда не угадывала. Или угадывала, а я врал. Я и сам уже иногда не знал.
Мне это нравилось. В автобусе я держал ладонь на внутреннем кармане. Я вёз домой чужие письма, сложенные вчетверо, и у меня во внутреннем кармане лежало то, чего мужики не говорили ни своим жёнам, ни друг другу. А Ася, читая, не знала, чьи это руки держали лист до меня. Каждый раз, когда она брала письмо, я знал то, чего не знала она: чьи слова она сейчас держит в руках.
Необычные похождения моей киски и её друзей. Часть - 14