— Он тренирует гладиаторов уже тридцать лет. Лучший инструктор в Италии. Он воспитал не одного чемпиона. Он родом из Нумидии, был гладиатором в молодости, а потом стал тренером. Он знает всё о боях, о мужчинах и о том, как делать из них воинов.
Смотрела на него с восхищением. Он принадлежал этому миру так же, как Авл и сами гладиаторы. Смотрела на его руки — на его пальцы, которые сжимали плеть, и видела, как они были покрыты шрамами, как он держал её с той же уверенностью, с которой я держала чашу с вином.
— Начинайте! — рявкнул Зенон. Низкий, гулкий голос прокатился по двору, и гладиаторы приготовились к спаррингу. и чувствовала, как он проникал в меня, как он заставлял моё тело напрягаться, как он напоминал мне о том, что этот мир — не место для слабых.
Они начали двигаться. Две шеренги мужчин сошлись в центре арены, и воздух наполнился глухим стуком дерева о дерево, топотом босых ног по утрамбованной земле, тяжёлым дыханием и хриплыми криками Зенона, который стоял в стороне, сжимая в руке длинную плеть и не сводя глаз с каждого движения. Гладиаторы двигались с той же грацией, что и танцоры, — мышцы двигались под кожей при каждом выпаде, при каждом увороте. Видела, как их тела становились единым целым с оружием, как деревянные мечи описывали дуги в воздухе, как маленькие круглые щиты ловили удары, как они сражались, падали, перекатывались и вскакивали, не прерывая ритма.
Их члены, обнажённые, болтались при каждом движении — одни длинные и тонкие, другие короткие и толстые, одни почти незаметные в движении, другие тяжело раскачивающиеся в такт их шагам. Они не были возбуждены — они были сосредоточены на бое, на движении, на ударах, — но это зрелище, их полная нагота, их безразличие к собственной наготе, их сила и пот, всё это проникало в меня, заставляло моё тело сжиматься, поднимало во мне волну желания, которая росла с каждым их движением.
Внутри разливался жар, смешанный с возбуждением. Один из гладиаторов — молодой, с тёмными волосами и гибким телом — уклонялся от удара, его спина выгибалась, мышцы на плечах и пояснице напрягались, и этот жест проникал в меня, заставлял моё тело откликаться, бёдра сжиматься. Другой, постарше, с сединой на висках и глубоким шрамом на боку, падал на одно колено, но вставал с молниеносной быстротой — его ловкость вызывала восхищение, и чувствовала, как это зрелище наполняло меня, как оно поднимало волну желания, которая росла с каждым их движением. Смотрела на их обнажённые тела, на их члены, болтающиеся при каждом шаге, на их пот, блестящий на солнце, и чувствовала, как мои пальцы впивались в деревянные перила балкона, как моё дыхание становилось глубже, как внутри меня разливался жар, смешанный с желанием. Смотрела на них, и знала, что они не видят нас — они видят только своих противников, только деревянные мечи, только движение, — но я видела их, и это знание наполняло меня властью, смешанной с желанием.
Это было не похоже на те гладиаторские бои, которые видела в четырнадцать лет, когда отец взял меня на арену. Тогда видела кровь, кишки, отрубленные головы — и потеряла сознание. Тошнило, и не могла смотреть на это без ужаса. Казалось, что не могу дышать, что воздух в зале стал слишком плотным, что умираю. Отец больше никогда не брал меня на бои — он сказал, что я слишком слабая для этого.
Но здесь было всё иначе. Здесь не было крови — только движение, сила, красота. Смотрела на
Обо мне. Часть 4.