Она встала. Подошла ко мне, медленно, как идут по тонкому льду. Остановилась в шаге. Я чувствовал её дыхание, запах корицы и мыла, и под ним что-то другое, что я не мог назвать и не хотел.
Она подняла руку. Я думал, что она тронет моё лицо, по привычке, как в детстве. Но не тронула. Пальцы остановились в воздухе рядом со щекой, и я видел, как они дрожат.
— Если я сейчас... — начала она и замолчала. — Если ты сейчас... Мы не вернёмся. Ты понимаешь? Ни ты, ни я. Пути назад не будет.
— Я знаю.
— Ты уверен?
Я хотел сказать «да». Хотел сказать «нет». Вместо этого сказал правду:
— Нет.
Она кивнула. Слабо, потерянно, как кивают, услышав ровно тот ответ, которого боялись и ждали.
Часы на стене пробили десять. Далеко, где-то у лифта, хлопнула дверь. Телевизор бормотал в пустоту.
Она приблизилась. В её глазах был последний вопрос. У меня был ответ. Я опустил лицо ей на плечо. Она обхватила ладонями мой затылок.
— Дима...
Руки у неё дрожали. Не сильно, но я чувствовал это на своей шее. Мы стояли так несколько секунд, просто дыша друг в друга. Её грудь поднималась и опускалась под тонкой кофтой, тёплая, живая. Я вдохнул запах мыла, корицы и чего-то ещё — того самого, что осталось после дачи и уже не выветривалось.
Она чуть отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза. Взгляд был испуганный и одновременно жадный. Как будто она сама не верила, что делает это. Я тоже не верил. Пальцы сами нашли край её кофты, забрались под ткань. Кожа была горячая.
Она всхлипнула — коротко, надрывно — и тут же выдохнула, длинно, почти с облегчением. Как будто что-то отпустило. Её пальцы запутались в моих волосах на затылке и потянули ближе. Не резко. Неуверенно. Как в первый раз.
Я зарылся лицом ей в грудь. Тёплую, мягкую, под кофтой. Поцеловал через ткань, потом поднял край и нашёл кожу губами. Она вздрогнула всем телом. Рука легла мне на затылок сильнее, прижимая. Я провёл языком выше, нашёл сосок. Он уже был твёрдый. Я взял его в рот — осторожно, робко. Она тихо застонала сквозь зубы и сильнее прижала меня к себе.
Вторая рука сама легла на другую грудь. Сжала. Чувствуя, как она тяжелеет в ладони. Мать выгнулась навстречу. Дыхание стало рваным, сбитым. Пальцы в моих волосах то сжимались, то расслаблялись, будто она не могла решить — остановить или потянуть ещё ближе.
Мы двигались суетливо, испуганно. Как подростки, которые впервые остались одни. Руки путались в одежде. Я стянул с неё кофту, она помогла, подняв руки. Бюстгальтер расстегнулся сзади с первой попытки — пальцы дрожали, но получилось. Грудь оказалась свободной, тёплой, с тёмными сосками. Я снова прижался губами, уже без ткани. Она тихо вскрикнула и прижала мою голову сильнее.
— Дим... — голос сорвался. — Тише... тише...
Я поднял глаза. Она смотрела на меня сверху вниз — глаза огромные, влажные, губы приоткрыты. В этом взгляде не было ни материнского, ни дачного. Только страх и голод одновременно. Я выпрямился. Мы оказались лицом к лицу. Она потянулась первой — поцеловала меня в губы. Неумело, слишком сильно, будто боялась, что я отпряну. Я ответил. Языки встретились. Вкус чая и чего-то сладкого.
Руки полезли ниже. Я расстегнул её джинсы, она — мои. Мы топтались на месте, мешаясь локтями, путаясь в одежде. Смешно и страшно. Когда штаны упали, она осталась в трусах. Я провёл ладонью по животу, ниже, под резинку. Она была уже мокрая. Пальцы скользнули между складок
голоднные домохозяйки