сквозь стекло, как через двойную защиту, где оба могли сделать вид, что не смотрят. На экране что-то говорили, где-то играла музыка. А мы молчали.
Первой моргнула она. Опустила глаза в чашку. Чуть улыбнулась, не мне, а самой себе, одним уголком рта, как улыбаются, когда получают подтверждение чему-то, во что боялись поверить.
И я понял. Не умом, а шкурой. Вот что она проверяла весь вечер.
«Она знает. Она считывает меня, как я её считывал все эти дни. И ей страшно. И ей... не противно».
Это «не противно» ударило так, что у меня перехватило дыхание. Не потому, что оно было страшным, а потому, что в нём была какая-то ужасная честность.
— Ма, — сказал я.
Слово вырвалось само, хотя я думал, что давно разучился его произносить.
Она повернула голову.
— Что?
Я сглотнул.
— Можно я скажу одну вещь? Только не перебивай.
Она замерла. Чашка в её руках дрогнула.
— Говори.
Я встал. Не потому, что хотел уйти, а потому, что сидеть не получалось. Подошёл к окну, чтобы не видеть её лица, и говорил в стекло, в чёрное, где были только наши отражения.
— Я эти три дня думал. Много. Про дачу, про тебя, про отца. Про то, что ты сказала на кухне. Я пытался понять. Зачем ты... зачем про девушку. Зачем тогда. Почему именно сейчас. Я перебирал варианты, как дурак. Что ты хотела, чтоб я ушёл. Что ты проговорилась. Что ты... — Голос сорвался. Я заставил себя договорить. — Что ты хотела, чтобы кто-то посмотрел на тебя не как на мать.
Тишина. Я слышал, как за стеной тикают часы. Слышал, как она вдохнула и не выдохнула.
— И что я этого не хотел, — продолжил я тише. — Я правда не хотел. Мне было мерзко. Я думал, что я больной. Что со мной что-то не так. А потом я... ну... вчера. С Ленкой. Ничего. Пусто. Понимаешь? Хорошая девчонка, красивая, и пусто. А потом я прихожу домой, и ты стоишь у плиты, и мне не пусто. И я не знаю, что с этим делать.
Я замолчал. В стекле отражалась её фигура, неподвижная, на диване, с чашкой у груди. Лица я не видел. Видел только, как она сидит, и как плечи у неё поднялись и застыли.
Прошла вечность. Может, десять секунд.
— Дима, — сказала она очень тихо. Голос был чужой, хриплый. — Повернись.
Я повернулся.
Она смотрела на меня. Лицо было совсем белое. Глаза огромные, влажные. Но слёз не было. Было что-то другое: как будто через неё прошёл ток, и она ещё не поняла, откуда.
Она поставила чашку на столик, очень аккуратно, и этой аккуратностью выдала дрожь в руках.
— Ты три дня это носишь? — спросила она.
— Да.
— Один?
— А с кем?
Она закрыла глаза. Открыла.
— Я думала... — Она осеклась. Помолчала. Посмотрела куда-то мимо меня. — Я думала, что мне показалось. Что я... что я дура. Я всю ночь не спала. Лежала и говорила себе: «Это не он, это ты, ты придумала, ты всё это сама». А ты стоишь тут и...
Она не закончила. Но я увидел, как у неё меняется лицо. Как оно проходит через стадии: недоверие, испуг, что-то вроде узнавания. Как будто она по очереди открывала ящики памяти и проверяла, что там лежит. Взгляд на мои руки. На моё лицо.
Она поняла, что я знаю. Что я всё это время думал про неё то же, что и она про меня.
— Дима, — прошептала она, и это было не «сынок», не «Дим», а просто моё имя, сказанное так, будто она произносила его впервые. — Я
Друг по работе 3 Счастливы вместе!