Рука на моём плече стала тяжелее. Я видел, как у неё приоткрылись губы. Как в глазах мелькнуло что-то: удивление, растерянность, а потом осторожность, как у человека, который не хочет спугнуть то, что увидел.
Прошла секунда. Другая.
— Ты... — начала она и замолчала.
Я ничего не сказал. Я просто продолжал смотреть.
Она медленно убрала руку. Покачала головой, едва заметно, как будто отгоняя муху. И натянуто, слишком бодро улыбнулась.
— Устал, наверное. Ты много ходил сегодня.
— Да, — сказал я.
— Сейчас поедим.
Она отвернулась к плите. Я видел, как у неё слегка дрогнули плечи. «Показалось, — читалось в этой спине. — Мне показалось».
Нет, не показалось. И она это знала.
Отец вернулся в девять. Заполнил собой прихожую: куртка в чешуе, сапоги в иле, пакет с рыбой в руке. От него пахло дымом, водой и дешёвым пивом.
— Ну, — загудел он, — глядите, что привёз! Щука, три кило! Палыч аж завидовал!
— Красивая, — сказала мать, и голос у неё был ровный.
— Угу, — подтвердил я.
Мы сели ужинать втроём. Отец рассказывал про озеро, про клёв, про то, как у Степаныча лодка чуть не перевернулась. Мать подкладывала ему картошку, кивала в нужных местах и смеялась, когда надо. Он ничего не видел. Ни её взгляда, прикованного ко мне каждый раз, когда он отворачивался. Ни моего, ответного.
— А ты чего такой тихий? — отец ткнул вилкой в мою сторону. — Опять учёба?
— Да нет. Нормально всё.
— Вот и хорошо. Мать, ты ему рыбы положи, пусть ест, а то худой как жердь.
Она положила. Наши пальцы на секунду коснулись на краю тарелки.
— Завтра в шесть выхожу, — сказал отец, вытирая рот. — Ты, мать, меня разбуди в пять.
— Разбужу.
Он зевнул, потянулся.
— Ну, я спать. Умотался.
Он ушёл. Мы остались вдвоём в тишине, под гул холодильника. Она убирала посуду, а я сидел и смотрел, как её руки двигаются над раковиной.
Я больше не отводил глаз.
В понедельник в колледже я просидел все пары как в тумане. Лекции, конспекты, чей-то смех в коридоре. Ленка кивнула мне издалека, без улыбки и без вопросов, и я был ей за это благодарен. Макс глаза не попадался. Серёгу, как я узнал позже, увезли в военкомат в восемь утра. Двор опустел, но мне было всё равно.
Весь день в голове крутилось одно: «Вечером дома только мы».
Отец ушёл в шесть, пока я ещё спал. Я слышал сквозь сон, как хлопнула дверь, как мать что-то тихо ответила ему в прихожей. И всё. Утром мы с ней не пересеклись: я проснулся, когда её уже не было на кухне. На столе стоял завтрак под полотенцем и записка: «Ушла в магазин. Не забудь шарф». Почерк тот же. Спокойный. Я долго смотрел на слово «шарф», будто там было зашифровано что-то ещё.
Домой я шёл медленно. Сентябрьское солнце садилось рано, во дворе зажигались окна. Наше было на третьем этаже, слева. Свет горел.
Ключ повернулся тихо. В прихожей пахло чем-то тёплым, сдобным: она пекла. Из кухни доносилась тихая музыка, старая песня, ту самую, которую она напевала в пятницу у плиты, когда всё ещё было как обычно.
— Дим? — позвала она, не выходя. — Это ты?
— Я.
— Руки мой. Ужин почти готов.
Я повесил куртку и увидел её отражение в зеркале в коридоре. Она стояла у плиты в профиль. Волосы были распущены.
Не собраны в хвост, как последние три дня. Не затянуты в узел. Распущены, ложились на плечи, чуть вьющиеся на концах, тёмные с редкой сединой, которую она закрашивала раз в
При луне