В доме ещё горел свет в гостиной – мама, наверное, досматривала свой сериал. Мы вошли через черный ход, в кухню, которая была погружена в темноту и пахла шашлыком и моющим средством. Наташа остановилась и прислушалась. Из гостиной доносились тихие голоса телевизора. Ничего больше.
– Спокойной ночи, племянничек, – сказала она громко и чётко, нарочито, и поцеловала меня в щеку. Её губы были прохладными и сухими. Но в темноте её рука скользнула вниз, быстро и точно сжала мой член через шорты, отпустила и исчезла в коридоре, ведущем в её комнату.
Я стоял в темноте, всё ещё чувствуя на своей коже след её прикосновения, жгучий, как клеймо. Потом медленно поднялся наверх, в свою комнату под крышей. Я разделся, лёг на кровать, но сон не шёл. Всё тело гудело, как натянутая струна, в ушах стоял её хриплый шепот на мосту. Я ворочался, и каждое движение простыни вызывало воспоминания: её спину под моими руками, вкус её кожи на языке, судорожные сжатия её влагалища.
Внизу скрипнула дверь. Я замер, прислушиваясь. Тихие шаги по лестнице. Они приближались не к моей двери, а к ванной комнате. Я услышал, как включилась вода в кране, потом тихий плеск. Через несколько минут шаги удалились обратно вниз. Наташа. Смывала следы. Наши следы.
Я закрыл глаза и наконец провалился в беспокойный, обрывистый сон, где мы снова были на мосту, но вода под нами была кроваво-красной, а звёзды падали вниз, оставляя в небе огненные шрамы.
Утро было серым, душным, пахло грозой. Я проснулся от стука дождя по крыше. В доме царила тишина. Я спустился вниз, на кухне пахло кофе. Мама уже ушла на работу в местную контору, Ксюша, судя по всему, ещё спала. За столом сидела одна Наташа, в длинной шелковой рубашке, накинутой на голое тело, и пила кофе из большой чашки. Её волосы были собраны в небрежный пучок, под глазами лежали тёмные тени.
– Привет, – сказала она, не улыбаясь. Её голос был хриплым от бессонницы. Она выглядела уязвимой и какой-то потерянной, совсем не той хищницей с моста.
– Привет, – сел напротив, налил себе кофе.
Дождь усиливался, стекая по оконному стеклу жирными потоками. Мы сидели молча, и это молчание было густым, как смола. В нём плавали все вчерашние слова, все стоны, вся та грязь и страсть.
– Мама говорила, что её не будет до вечера, – наконец сказала Наташа, глядя в свою чашку. – У них какая-то проверка. Ксюша ушла к подруге с ночевкой. На всё воскресенье.
Она подняла на меня глаза. В них не было вызова. Было просто констатация факта. Мы одни в доме. На целый день.
– Что будем делать? – спросил я, и мой голос прозвучал неестественно громко в тишине кухни.
Она поставила чашку, встала из-за стола. Шелковая рубашка расстегнулась на бегу, открыв полоску живота и тёмную линию волос на лобке. Она подошла к окну, спиной ко мне, и смотрела на залитый дождём сад.
– Я не знаю, Саша, – сказала она тихо. – Я не знаю, что мы делаем. Это… это с ума сойти. Мне сорок. Тебе двадцать. Я твоя тётя.
– Ты не кровная, – автоматически возразил я, как будто это имело какое-то значение.
Она обернулась. Её лицо было напряжённым. – Это не делает это правильным. Я развелась не для того, чтобы влюбиться в племянника. Я развелась, потому что устала от дерьма. А теперь я создаю новое. Для тебя. Для твоей мамы, моей сестры. Это грех. И не религиозный даже. Это грех против… против простой человеческой
Диалог с путаной.