Она говорила это, но её руки дрожали. И она не отводила от меня глаз. Я встал и подошёл к ней. Дождь барабанил по стеклу, заливая мир за окном серой пеленой.
– Ты хочешь остановиться? – спросил я прямо.
Она засмеялась коротко и горько. – Остановиться? Я целый год только об этом и думала. С того самого момента, как уехала отсюда. Я пыталась. Была у меня однажды встреча… с мужчиной. Солидным, подходящим. Он пригласил меня в ресторан, потом к себе. И когда он попытался меня поцеловать, я… меня вырвало. Буквально. Потому что он пах не так. Его кожа была не такой. И я поняла, что меня испортил мальчишка, который даже пиво пить нормально не умел ещё год назад.
Она выдохнула и потёрла ладонью лицо. – Нет, я не хочу останавливаться. Я хочу тебя. Каждую секунду. Вот в чём проблема. Я ненавижу себя за это, но я хочу.
Я прикоснулся к её руке. Она вздрогнула, но не отдернула. – Я тоже. Ненавижу и хочу.
Она посмотрела на мою руку на своей коже, потом медленно, как во сне, опустилась передо мной на колени прямо на прохладный кафель кухонного пола. Дождь заглушал любые звуки снаружи. Мы были в коконе из воды и серого света.
– Тогда давай сделаем это здесь, – прошептала она, глядя снизу вверх. Её пальцы потянулись к пуговицам моих спортивных штанов. – На кухне. Где твоя мама готовит завтраки. Где мы все ужинаем как нормальная семья. Пусть это место тоже будет нашим. Пусть всё будет пропитано нами.
Она расстегнула штаны, стянула их вместе с боксерами. Мой член, уже полувозбужденный от её слов и близости, быстро наполнился кровью под её пристальным взглядом. Она не трогала его сразу, а просто смотрела, дыша ртом.
– Ты представляешь, как это извращённо? – спросила она, и в её голосе слышалось отвращение к самой себе и пьянящий восторг. – Я, тётя, стою на коленях перед своим племянником на кухне его матери. И я хочу, чтобы он кончил мне на лицо. Чтобы его сперма капала с моего подбородка на этот кафель.
Её слова были пощёчиной и лаской одновременно. Я положил руку ей на затылок, чувствуя под пальцами шелковистые волосы.
– Делай, – сказал я, и это было почти приказание.
Она кивнула, как послушная ученица, и наклонилась. Она прильнула губами к самому основанию члена, к тому месту, где ствол переходит в лобок, и провела языком по коже, вдоль толстой, набухшей вены. Потом медленно, с чудовищным терпением, стала подниматься вверх, целуя, облизывая каждый миллиметр, покусывая губами. Она добралась до головки, взяла её в рот не сразу, а обвила языком, как змея, забираясь в каждую складочку, собирая своей слюной выступившую прозрачную каплю. Только после этого её губы, мягкие и влажные, обхватили головку, и она начала сосать.
Это не было похоже ни на что прежде. Не было жадности озера, не было ритуальной медлительности ночи, не было животной ярости моста. Это было поклонение. Полное, безоговорочное. Она сосала с такой сосредоточенной нежностью, что у меня перехватывало дыхание. Её глаза были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Одной рукой она ласкала мои яйца, перекатывая их, другой вцепилась в моё бедро, как якорем.
Я смотрел сверху на её склоненную голову, на обнажённую шею, на то, как шелковая рубашка сползла с одного плеча, открывая гладкую кожу и изгиб ключицы. За окном лил дождь, мир был смыт, остались только мы, этот кусочек кафельного пола и её рот на мне.
Она ускорила темп, её голова двигалась быстрее, её щёки втягивались, издавая тихие
Огонь помнит все