свете её глаза были огромными и тёмными. – Ты серьёзно?
– Если придётся. Если ложь станет невыносимой. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя шлюхой, которую я навещаю тайком.
Она прикоснулась пальцами к моей щеке. – Ты готов к тому, что твоя мама, моя сестра, может вычеркнуть нас обоих из своей жизни? Что твоя сестрёнка Ксюша, твоя милая, наивная сестрёнка, будет смотреть на тебя с отвращением?
Я молчал. Нет, я не был готов. Я боялся этого. Больше всего я боялся боли мамы. Но глядя на её лицо, на эту смесь страха и надежды, я понял, что бояться потерять её – ещё сильнее.
– Я готов ко всему, кроме того, чтобы потерять тебя, – сказал я наконец.
Она прижалась лбом к моей груди. – Дурак. Совсем дурак.
Мы снова уснули. Утром нам нужно было возвращаться на дачу, к обычной жизни, к ролям тёти и племянника. Но теперь между нами висела эта серебряная капля на её шее – наш секрет, наше тайное обещание. И знание того, что в этом городе, на последнем этаже, есть место, которое теперь стало нашим общим. Убежищем. И тюрьмой. И самым желанным местом на земле.
***
Мы ехали обратно в молчании, но это было спокойное, умиротворённое молчание. Её правая рука лежала на моём колене, большой палец время от времени проводил лёгкую, почти неосязаемую линию по внутренней стороне бедра. Казалось, теперь она не могла не прикасаться ко мне, хотя бы так, минимально. Цепочка на её шее сверкала в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь лобовое стекло.
На даче нас ждала мама. Она вышла на крыльцо, увидев машину, и помахала рукой. Лицо у неё было уставшим, но довольным – проверка в конторе, видимо, прошла удачно. У меня в животе всё сжалось в холодный комок. Наташа, однако, была невозмутима. Она остановила машину, вышла и пошла навстречу сестре с лёгкой улыбкой.
– Ну как, сестрёнка, выжила без нас? – обняла она маму за плечи.
– Еле-еле, – засмеялась мама. – А вы где пропадали? Я звонила, не отвечали.
– В город катались, – спокойно сказала Наташа. – Показала Саше свои места. Он же скоро обратно в универ, пусть хоть немного мой городишко узнает. А телефон в сумке лежал, не слышала.
Она врала так легко и естественно, что у меня сердце ушло в пятки. Мама кивнула, ни секунды не сомневаясь.
—Ну, ладно. Иди, сынок, разгружай сумки из машины. Наташ, поможешь мне ужин делать, ? Расскажешь, что нового в городе.
– Конечно, – улыбнулась Наташа и бросила на меня быстрый взгляд. В нём читалось: «Всё в порядке. Дыши».
Я понёс наши вещи наверх, в свою комнату. В рюкзаке пахло её духами и нами – смесью пота, секса и городской пыли. Я вытряхнул вещи на кровать и сел, слушая доносящиеся снизу голоса. Мамин – звонкий, немного усталый. Наташин – низкий, спокойный, с новой для меня ноткой уверенности. Она рассказывала о каком-то новом кафе, об антикварном магазине, ни словом не обмолвившись о подарке. О нашей ночи. О том, что произошло днём на паркете перед большим окном.
Вечер прошёл как в тумане. Мы ужинали все вместе, как «нормальная семья», как она и говорила. Я ловил её взгляды через стол – скользящие, быстрые, полные скрытого огня. Моя нога нашла её ногу под столом, и она не отодвинулась, а, наоборот, прижалась к ней всей стопой. Этот тайный контакт под простынями обыденных разговоров о погоде и маминых рабочих делах был почти невыносимо волнующим. Каждый раз, когда её пальцы шевелились, обхватывая мою лодыжку, по спине пробегала горячая дрожь.
Галатея