скошенной травой и нагретым асфальтом. Она закинула последнюю сумку на заднее сиденье и захлопнула дверцу. Потом обернулась ко мне. Мы остались одни во дворе, на виду у всех, но в то же время в полной изоляции.
– Ну, вот и всё, – сказала она, глядя куда-то мимо меня, на дом. – Цирк уехал. Клоуны разошлись по своим клеткам.
– Ты не клоун, – возразил я.
– Нет? – она усмехнулась. – А кто же тогда? Актриса, может быть. Неплохая, кстати.
Она сделала шаг ко мне, сократив расстояние до полуметра. Её руки повисли вдоль тела, как будто она не знала, куда их деть.
– Я буду звонить. Каждый день. И ты будешь приезжать, как только сможешь. В субботу? – в её голосе прозвучало что-то похожее на мольбу.
– В субботу, – кивнул я. – Если не раньше.
– Хорошо. – Она глубоко вздохнула. – А теперь… обними меня на прощание. Как племянник. Или как не племянник. Только быстро. Пока никто не видит.
Я обнял её. Она прижалась всем телом, её лицо уткнулось мне в плечо. Я почувствовал, как она дрожит. Её руки сжались на моей спине так сильно, что больно.
– Я тебя ненавижу за то, что ты сделал со мной, – прошептала она в мою рубашку. – И обожаю за это же.
– Я знаю.
Мы стояли так ещё несколько секунд, потом она оторвалась резким движением, будто отталкиваясь. Её глаза были сухими, но слишком яркими.
– До субботы, Саша.
– До субботы, тётя Наташа.
Она села в машину, завела двигатель. Окно со стороны водителя было опущено. Она посмотрела на дом, потом на меня, кивнула и медленно тронулась, выезжая со двора на грунтовую дорогу. Я стоял и смотрел, как машина уменьшается, пока не скрылась за поворотом. В груди была холодная, тяжёлая пустота.
Дом оказался непривычно тихим и огромным. Я ходил по комнатам, и везде оставались следы её присутствия: забытая зарядка в розетке в гостиной, её любимая кружка на кухонной полке, едва уловимый шлейф её духов в ванной.
Первые дни прошли в странном оцепенении. Учёба ещё не началась, поэтому дни тянулись бесцельно и долго. Мы разговаривали по телефону каждый вечер, когда мама ложилась спать. Она звонила из своей квартиры, и её голос в трубке звучал одновременно близко и бесконечно далеко. Мы говорили о ерунде, но под текстом всегда текло то невысказанное, что связывало нас – воспоминания о прикосновениях, о её губах, о моём языке на её коже. Эти разговоры были новой формой мастурбации, они раскаляли нас обоих до предела, но завершаться могли только в одиночку, каждый в своей пустоте.
В четверг я не выдержал. Сказал маме, что еду к одногруппнику в город на пару дней – нужно обсудить проект. Она, занятая своими заботами, кивнула, лишь бы только сказал, когда вернусь. Я сел на электричку с одним рюкзаком и чувством, что совершаю побег.
Она не знала, что я приеду сегодня. Я позвонил уже с вокзала.
– Где ты?– её голос был сонным, она, видимо, уже легла.
–Через двадцать минут буду у тебя.
В трубке воцарилось молчание. Потом я услышал, как она резко вдохнула.
– Идиот. Безумный идиот. Езжай. Только чтобы тебя никто не видел.– Никто не видел.
Она открыла мне дверь через пятнадцать минут. Была в том самом коротком шёлковом халате, в котором приходила ко мне в ту ночь. Волосы были растрёпаны, лицо без макияжа, в глазах – смесь паники и дикой радости.
– Входи быстро, – прошипела она, втягивая меня в прихожую и тут же закрывая дверь на все замки.
220 вольт