в её шею. Мы лежали так, слипшиеся, пока наши сердца не перестали бешено колотиться.
Позже, когда мы помылись и легли под одеяло, она прижалась ко мне спиной, а я обнял её за талию. В комнате было темно, только свет фонарей с улицы пробивался сквозь шторы.
– твоя Мама звонила сегодня, – тихо сказала она. – Спрашивала, не видела ли я тебя. Говорила, что ты уехал к другу.
Я замер.
– Что ты ответила?
– Что нет, не видела. Что, наверное, у тебя своя жизнь. – Она повернулась ко мне. – Она беспокоится о тебе. По-настоящему. А мы тут…
Она не договорила.
– Мы не делаем ничего плохого, – сказал я, но это прозвучало как детская отговорка.
– Делаем, – возразила она. – Мы лжём ей каждый день. И будем лгать дальше. И чем дальше, тем больше. Врать о том, где ты проводишь ночи. Врать о том, почему я вдруг стала так часто приезжать к ним в гости. Врать о том, что этот кулон – просто безделушка от бывшего коллеги. – Она коснулась серебряной капли на своей шее. – Ложь будет обрастать новыми слоями, как раковина. И однажды мы в ней задохнёмся.
Я притянул её ближе.
– Тогда скажем правду.Она рассмеялась беззвучно.
– Ты как заезженная пластинка. Сказать правду. А ты представляешь, что будет дальше? Скандал. Слёзы. Возможно, полиция.Меня назовут растлительницей, педофилкой, хотя ты уже взрослый. Твою маму, мою сестру, сломают. Ксюша… она будет смотреть на меня с ужасом.
Она замолчала.
– Нет. Пока я могу, я буду носить эту ложь. Потому что альтернатива хуже.
Мы лежали в тишине, и её слова висели в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Она была права. Я представлял себе лицо мамы, если бы она узнала. И мне становилось физически плохо.
– Значит, будем врать, – наконец сказал я. – Но вместе. И будем искать выход. Какой-нибудь.
– Выхода нет, Саша. Есть только тоннель. И мы в него уже вошли. Осталось только идти до конца, куда бы он ни вёл.
Она заснула первой, её дыхание стало ровным и глубоким. Я же долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.
«Тоннель». Тёмный, без просвета. Но в нём была она. И пока она была рядом, даже этот тоннель казался единственным местом, где я хотел находиться.
Утром я уехал обратно на дачу, дав слово вернуться в субботу. Мама встретила меня с распростёртыми объятиями, расспрашивала о друге, о проекте. Я врал легко и гладко, и внутри у меня что-то болезненно сжималось при этом. Я стал хорошим лжецом. Очень быстро.
Суббота настала. Я сказал, что еду в библиотеку в город – надо подготовиться к семестру. Мама, конечно, поверила.
Наташа встретила меня на пороге своей квартиры в просторной футболке и лосинах, без макияжа. У неё были синяки под глазами от недосыпа.
– Входи, – сказала она без улыбки, но её глаза светились каким-то внутренним напряжением. – Я сварила кофе.
Я переступил порог, и дверь закрылась за мной с глухим щелчком. Запах свежесваренного кофе смешивался с её духами и лёгкой пылью старых книг. Она не двинулась с места, стоя посреди прихожей и глядя на меня так, будто пыталась прочитать что-то на моём лице. Потом вздохнула, словно отпуская какую-то тяжесть.
– Я не спала почти всю ночь, – призналась она, поворачиваясь и направляясь на кухню. Я пошёл следом. – Думала. О нас. О том, что мы делаем.
– И к какому выводу пришла? – спросил я, садясь за кухонный стол. Он был старым, деревянным, с потертой столешницей.
– К тому, что мы не можем продолжать вот так. Встречаться украдкой, врать всем
Муж и жена