Падов, лёжа под Реминым и чувствуя на себе тяжесть его тела, вдруг явственно увидел: вот он, Падов, — это не Падов, а вещь в себе, и та, другая вещь в себе, которая сверху, — это тоже он, Падов, только с другой стороны, и Аннушка, которая целует его в живот, — это тоже он, Падов, только тёплый и влажный, и всё это вместе — один бесконечный, самодовлеющий, самовлюблённый акт, и в нём нет ни одного лишнего движения, ни одной чужой мысли.
— Я всё, — прошептал он. — Я всё понял.
— Молчи, — сказала Аннушка. — Не спугни.
И он замолчал, и они продолжали — долго, мучительно, прекрасно, пока все трое не попадали на пол, обессиленные, мокрые, счастливые какой-то жуткой, неправильной, потусторонней счастливостью.
IV
Потом они сидели на полу, пили водку из одной бутылки и разговаривали о том, что было.
— А ведь это, пожалуй, и есть настоящий синтез, — сказал Ремин, отхлёбывая. — Народное мракобесие — оно ведь тоже про это. Помните, у скопцов — «белые голуби» — они же себя обрывают, чтобы не тратить силу на пустое, а направить её внутрь. В себя. В своё «я». Только они это по-духовному, а мы — по-плотскому. Но суть-то одна!
— Суть одна, — согласилась Аннушка. — Только у них нет этой… этой радости. Они постятся, молятся, а мы — вот так. Прямо. Сразу. В самое «я».
— А Федор? — вдруг спросил Падов. — Как вы думаете, Федор это понял бы?
Все замолчали.
— Федор, — сказала наконец Аннушка, и в голосе её была странная, нежная жалость, — Федор — это другое. Федор ищет смерть, а мы — жизнь. Он убивает, чтобы заглянуть за завесу, а мы — совокупляемся. Одно и то же, в сущности, только с другого конца.
— И кто из нас ближе к истине? — спросил Ремин.
— А кто её знает, — Аннушка пожала плечами, и груди её колыхнулись. — Может, он. Может, мы. Может, никто. Может, истины-то и нет вовсе, а есть только эти вот поверхности, которые трутся друг о друга: его нож о чужое тело, наш член о наше «я». И чем сильнее трение, тем мы ближе к тому, чего нет.
Она отпила ещё и задумалась.
— А знаете, — сказала она вдруг, — я бы хотела, чтобы Федор был здесь. Сейчас. Со всеми нами. Вот так.
— Зачем?! — вскричал Падов, и в голосе его был настоящий ужас.
— А затем, — Аннушка улыбнулась той самой, мутной, извивной улыбкой, — что тогда это было бы уже совсем… совсем. Мы, «метафизические», — и он, убийца. Наша любовь к себе — и его нож. Может, тогда бы и вправду завеса рухнула.
Она замолчала и посмотрела в окно, где серое солнце наконец прорвалось и залило двор каким-то мёртвым, золотым светом.
— Может, и рухнула бы, — пробормотал Падов. — А может, и нет. Может, мы бы просто все умерли. И это было бы… — он задохнулся, — это было бы прекрасно.
Они сидели на полу, голые, пьяные, и думали о Федоре, о смерти, о непознаваемом, и в душе у каждого было что-то такое, чему не было названия на человеческом языке.
А потом Аннушка встала, покачиваясь, подошла к окну, и в её движениях было что-то от той самой потусторонней Клеопатры, о которой когда-то говорили в Лебедином.
— Хватит, — сказала она. — Хватит о Федоре. Мы живые. Мы здесь. И у нас ещё целый день. И целая ночь.
Она обернулась, и лицо её — бледное, с размазанной по
Невероятная история.