на свете что-то, что стоит всех этих разговоров о непознаваемом, так это вот — её рот. Её горло. То, как она глотала.
— А я, — сказал Ремин, и голос его был странно трезвым, — я думал о том, что это будет стихотворение. Не про «я», не про смерть, не про бездну. А просто — про это. Про то, как мы сегодня. И это будет самое честное, что я написал.
Аннушка приподнялась на локте и посмотрела на них обоих — на Падова, с его воспалённым, безумным лицом, и на Ремина, с его поэтическим, отрешённым, — и почувствовала к ним такую нежность, что у неё сжалось горло.
— Идите сюда, — сказала она. — Оба. Я хочу ещё.
Они придвинулись.
И ночь продолжалась — долгая, жадная, бесстыдная, — и в этой ночи не было ни метафизики, ни непознаваемого, ни Бога, ни дьявола. Были только тела — потные, извивающиеся, жадные, — и руки, и рты, и языки, и члены, и мокрые, податливые животы, и стоны, которые уже не значили ничего, кроме самих себя.
Аннушка была на Падове, и Ремин был сзади, и она уже не понимала, кто из них кто, и это было самое сладкое — не понимать.
Падов лежал на спине, и Аннушка сидела на нём, и Ремин, стоя на коленях у её лица, давал ей целовать свой член, и она целовала его, и в то же время двигалась на Падове, и в ней было столько мокроты и тепла, что она казалась себе самой какой-то потусторонней рекой, которая течёт сразу во все стороны.
Ремин лежал на животе, и Аннушка, верхом, ласкала языком его спину, а Падов, снизу, входил в неё сзади, и его руки лежали на её бёдрах, и она чувствовала, как его пальцы впиваются в её мясо, и как от этого ей становится ещё лучше.
А потом они поменялись — так, что уже никто не помнил, кто где, — и Аннушка оказалась между ними, на боку, и один был в ней спереди, а другой сзади, и она кричала, кричала, кричала, пока не охрипла, и когда наконец все трое рухнули, обессиленные, то лежали потом долго, не в силах пошевелиться, и в комнате было тихо-тихо, только слышно было, как все трое дышат — тяжело, неровно, счастливо.
Солнце встало — серое, вялое, как всегда, — и заглянуло в комнату. Аннушка лежала между Падовым и Реминым, и её тело — белое, измятое, покрытое следами губ и пальцев — было похоже на поле, по которому прошла какая-то дикая, потусторонняя армия.
Она открыла глаза и улыбнулась.
— Господа, — сказала она хрипло. — А ведь мы это сделали.
— Что? — пробормотал Падов.
— Всё, — сказала она. — Всё сразу. И смерть, и жизнь, и вещь в себе. И теперь можно и поспать.
И она закрыла глаза, и через минуту уже спала, и лицо у неё было спокойное, как у ребёнка, который только что наигрался в самую свою любимую, самую страшную игру.
Падов смотрел на неё долго, потом повернулся к Ремину.
— Гена, — прошептал он. — А ты знаешь, что самое страшное?
— Что?
— Что завтра мы проснёмся, и всё это будет уже не то. Всё будет уже только воспоминанием.
Ремин помолчал, потом улыбнулся.
— А ты думай не о завтра, — сказал он. — Думай о том, что сейчас. Сейчас — она. Сейчас — мы. И это — тоже вечность. Только маленькая. И потому — настоящая.
Падов подумал и согласился. И, придвинувшись к Аннушке, обнял её — бережно, как обнимают что-то очень хрупкое, хотя
Что сделали с моей мамой на море