Ещё, — простонала она. — Ещё. Не останавливайтесь.
И они не останавливались.
Падов, внизу, довёл её до края и остановился, и Аннушка завыла от досады, но в тот же миг Ремин, сверху, отпустил её грудь и скользнул вниз, и вот уже его член — твёрдый, длинный, с той самой поэтической кривизной, о которой она когда-то думала, что она рифмуется с чем-то запретным, — вошёл в неё.
Аннушка вскрикнула и подалась ему навстречу.
— Гена, — выдохнула она. — Геночка. Как хорошо. Как…
Он двигался в ней медленно, ритмично, точно читал стихи, и с каждым толчком в ней что-то поднималось и поднималось, и она уже не могла понять, где верх, где низ, где она и где он.
А Падов, тем временем, оказался у её головы. Она почувствовала, как его член — тёплый, влажный от её же собственной слюны, которую он собрал с её губ, — касается её рта. Аннушка открыла рот и взяла его.
И вот так они и были: Ремин в ней, Падов в её рту, а она, с завязанными глазами, между ними, как между двумя поверхностями, которые трутся друг о друга, и под которыми — бездна.
Аннушка сосала медленно, с наслаждением, чувствуя, как Падов вздрагивает и как его руки ложатся ей на затылок, и как он начинает двигаться ей навстречу, и как от этого её собственное наслаждение становится ещё острее, ещё глубже, ещё более потусторонним.
— Аннуля, — простонал Падов. — Аннуля. Я сейчас…
Она не остановилась. Наоборот, она взяла его глубже, и её язык задвигался быстрее, и она почувствовала, как он напрягся весь, как выгнулся, и как горячая, солоноватая струя ударила ей в горло.
Она проглотила.
И в тот же миг Ремин, внизу, вскрикнул — коротко, по-птичьему, — и она почувствовала, как он изливается в неё, и как её собственное тело сжимается вокруг него, и как всё в ней разом рушится, рассыпается, уходит куда-то вниз, в тёмную, сладкую бездну.
Она кончила долго, мучительно, с каким-то воем, с каким-то потусторонним хохотом, и когда наконец обмякла, то почувствовала, что вся мокрая — и от пота, и от них, и от себя самой, — и что платок на глазах пропитался слезами, которых она даже не заметила.
Она сняла платок.
В комнате было почти светло — луна заглядывала в окно, и в её мертвенно-золотом свете Аннушка увидела Падова, лежащего у её головы, всего мокрого, с блаженной и жуткой улыбкой на воспалённом лице, и Ремина, лежащего на ней, с закрытыми глазами и с шевелящимися губами, точно он сочинял стихи.
— Господа, — сказала Аннушка, и голос её был хриплый и счастливый. — А ведь это было почти… почти…
— Не говори, — прошептал Падов. — Не спугни.
Она замолчала.
И они лежали так — сплетённые, мокрые, обессиленные, — а луна смотрела на них с неба, и в её свете всё это — три тела, матрас, бутылка в углу, — было похоже на какую-то картину, написанную безумцем, который хотел изобразить рай и ад одновременно.
Аннушка повернула голову и поцеловала Падова в живот. Потом потянулась и поцеловала Ремина в шею. Потом положила руку себе между ног — там всё ещё было мокро и горячо — и тихонько засмеялась.
— Знаете что, — сказала она. — Я, кажется, поняла. Вот это — и есть вещь в себе. Вот эта самая минута. Когда ты весь — одно сплошное трение, и за этим трением ничего нет. И это «ничего» — самое сладкое.
Падов захихикал — тихо, утробно.
— А я, — сказал он, — я сейчас думал, что если и есть
Садо-Мазо Игра