губам помадой, с мутными, помойными глазами — было лицом женщины, которая только что заглянула за край и вернулась оттуда не совсем целой.
— Ну что, господа, — сказала она. — Ещё по одной — и продолжим?
И они выпили. И продолжили.
V
Ночь пришла какая-то особенная — густая, тягучая, точно воздух превратился в тёмный мёд. В комнате пахло потом, водкой и тем особенным запахом, который остаётся после долгого совокупления и который Аннушка любила больше всех духов.
Они лежали втроём на полу, на брошенном матрасе, и не спали. За окном тихо выл ветер, и в его вое каждому из них слышалось что-то своё: Аннушке — голоса всех идиотов, тоскующих на земле, Ремину — рифмы, которых он ещё не написал, Падову — то самое, непознаваемое, которое хихикало и не давалось.
— Слушайте, — сказала Аннушка, приподнимаясь на локте. — Я хочу ещё. Но по-новому. Совсем по-новому. Чтобы я даже не знала, кто из вас кто.
— Как это? — спросил Ремин, и в голосе его была та самая поэтическая дрожь, которая всегда появлялась у него перед чем-нибудь гениальным.
— А вот так, — сказала она и, не объясняя больше ничего, завязала себе глаза платком, который сняла с головы.
Темнота, в которую она погрузилась, была мягкая, тёплая, живая. Аннушка лежала, раскинувшись, и слушала. Вот где-то справа завозился Падов — она узнала его по тому, как он дышал: с каким-то всхлипом, точно ему было больно от собственного существования. Вот слева кашлянул Ремин, и в этом кашле тоже была рифма.
— Ну, — сказала она. — Кто первый?
Она почувствовала прикосновение. Чьи-то руки — нежные, с короткими пальцами — легли ей на живот. Падов. Он всегда начинал с живота, потому что живот был для него самой честной частью тела — без глаз, без рта, но более реальной, чем всё остальное. Руки медленно, кругами, задвигались по её коже, и Аннушка выгнулась им навстречу.
— Толенька, — выдохнула она. — Ты.
— Молчи, — сказал он хрипло. — Не называй. Я сейчас не Толенька. Я — поверхность.
Он наклонился и поцеловал её в пупок. Аннушка вздрогнула. Потом его язык пошёл ниже, ниже, и она почувствовала, как он раздвигает её губы там, внизу, и как его дыхание — горячее, неровное — обжигает ей кожу.
— Ох, — простонала она. — Ох, Толенька… то есть, поверхность…
Он работал языком медленно, мучительно, с той самой истерической серьёзностью, с какой говорил о непознаваемом. Аннушка извивалась на матрасе, и её бёдра ходили вверх-вниз, и она чувствовала, как внизу живота собирается что-то тяжёлое, горячее, готовое вот-вот прорваться.
И в этот момент её коснулись с другой стороны.
Это был Ремин. Его руки — длинные, тонкие, с нервными пальцами — легли ей на грудь. Он взял её сосок и стал перекатывать его между пальцами, и от этого у Аннушки по всему телу пошли мурашки, и она застонала громче.
— Геночка, — прошептала она. — Ах, Геночка…
— Тихо, — сказал он. — Я не Геночка. Я — рифма.
Он наклонился и взял её сосок в рот. Аннушка почувствовала, как его язык, острый, настойчивый, кружит вокруг него, и как зубы, чуть-чуть, прихватывают, и как от этого всё её тело дёргается навстречу.
Они работали вдвоём, сверху и снизу, и Аннушка, с завязанными глазами, перестала понимать, где кончается один и начинается другой. В темноте не было ни Падова, ни Ремина — была только она, Аннушка, и две пары рук, и два рта, и два языка, и это было так, как будто её ласкает сама бездна, обступившая её со всех сторон.
КАК Я ТРАХНУЛ ДВУЧ ДЕВУШЕК!!!!!