Она разделась у стола, спиной к нему. Пальцы на пуговицах были чужими, холодными и неловкими. Платье, лифчик, трусы остались на ковре; кожа на спине покрылась мурашками, и холод кабинета был неотличим от его взгляда. Он коснулся её плеча и повернул к себе. Она прикрыла ладонью живот. Двумя пальцами он взял её за запястье и отвёл руку в сторону, как отводят занавеску. Без слова. Она не стала возвращать руку. Соски сжались - от холода и от чего-то ещё, для чего холод служил предлогом.
Комбинация села впритык, на размер меньше, чем она сама позволила бы себе выбрать. Он угадал мерку до сантиметра, и это было оскорбительно и приятно одновременно. Атлас был ледяным и быстро теплел. Тонкие бретели врезались в тяжёлые плечи, подол задирался на бёдрах, и ткань ничего не скрывала и не пыталась. Живот, который Инга годами прятала под трикотажем, лёг в атлас мягкой полной линией, и она увидела, как его взгляд идёт по этой линии от рёбер к бедру и не соскальзывает.
Рука потянулась к дужке очков - привычно, чтобы снять, - и он перехватил её.
— Оставь. Ты должна видеть, что подписываешь.
Это были первые слова, которые он произнёс с её прихода.
Он развернул её к лампе и вложил ей в руки лист.
— Прочти вслух.
Сначала голос звучал чужим, как у человека, который читает объявление на вокзале.
ДОГОВОР
Я, нижеподписавшийся, в здравом уме и твёрдой памяти обязуюсь превратить Ингу в суккубу - существо, перед чьей волей не устоит ни один мужчина.
Поскольку суккуба на свободе опасна для рода человеческого, будущая суккуба обязуется безраздельно служить своему Господину.
Подпись будущей суккубы скрепляется кровью.
Внизу уже стояла его подпись - чернилами, короткая, без росчерка. Место рядом оставалось пустым.
На слове «суккубу» у неё дрогнул уголок рта. Читала она так, как читают тост на чужой свадьбе: с лицом человека, который сдерживает смех. На последней строчке смех кончился. Не потому, что стало страшно. Потому что он слушал, как она читает, и не улыбался.
— Бумагу можно не подписывать, - сказал он. - До этой минуты можно.
Она поняла, что это не ловушка и не проверка. Он порвал бы лист. Инга положила бумагу на стол, повернулась и протянула ему левую руку.
Он надорвал пакетик - внутри оказался стерильный одноразовый ланцет, из тех, какими меряют сахар, - и она едва не рассмеялась во второй раз: договор с нечистой силой, оформленный как в средневековье, и аптечный ланцет. Спирт, которым он протёр ей безымянный палец, пах больницей и холодил кожу. Безымянный. Она заметила, что именно этот, и промолчала.
Щелчок. Укол вышел короче, чем ожидание. Он наклонился над её рукой так близко, что она слышала его дыхание: ровное, и только этот ровный звук удерживал её на ногах. Двумя пальцами он сжал основание её пальца, и на подушечке набухла капля. Круглая, тугая, насыщеннее всего в комнате: рядом с ней зелёный абажур, тёмное дерево и золото корешков на полках выглядели выцветшими. Инга никогда не видела свою кровь так близко. Красный был густой, чистый, живой. Таким красным она когда-то закрасила гравюру.
Он повёл её руку над блюдцем и надавил ещё раз. Капли упали на фарфор - одна, вторая, третья - и не растеклись, а остались круглыми, как бусины. Палец пульсировал в такт сердцу, и сердце теперь билось именно там.
Перо он подал сам, рукоятью вперёд. Инга макнула его в блюдце. Кровь была жиже чернил и сбегала с пера быстрее. Первая буква вышла жирной, вторая тонкой. Она расписалась так, как расписывалась в паспорте, полностью, и на последней букве рука остановилась,
Ремонт на даче