Это правило Ингалит выучила первым: гладить можно, когда подставили спину.
Ладонь пошла по шерсти. Шерсть была нарисована, и всё равно рука шла по росту, от загривка вниз, и ни разу не повернула против. На рёбрах под ладонью началось урчание. Оно отдавалось в запястье, в локоть, в плечо.
Потом Лика повернулась, и когти вошли Ингалит в бедро - неглубоко, ровно настолько, чтобы мять. Кошки так мнут то, на чём собираются спать. На красной коже за когтями оставались светлые нитки - первые следы на её теле с тех пор, как его закончили. За ужином их увидит Хозяин. Ингалит не убрала ногу.
Лика спустилась ниже, и урчание пошло по коже уже без всякой ладони.
Копыто один раз ударило в спинку кровати. Больше ничего не было слышно, кроме урчания.
Лика уснула на ней сразу и целиком, как засыпают только кошки. Царапины не побледнели и к вечеру. Прятать их Ингалит не стала.
В конце мая, когда на доске осталась единственная непересечённая строка - «передача» в колонке «свинья», - Хозяин вынул из кармана красный маркер, тот самый, которым когда-то перечёркивал её этапы, и протянул ей корпусом вперёд, так, как подавал перо.
— Доска теперь твоя, - сказал он.
— А вы?
— У меня другие планы.
Она взяла маркер. Ингалит перечеркнула строку одной линией, не размахиваясь: так перечёркивают то, что сделано. Рука не дрогнула. Инга, подумала она, дрожала бы. В левом копыте, там, где когда-то был кривой мизинец, зачесалось.
* * *
Когда она поднялась к себе, на туалетном столике лежал список. Лист, сложенный вдвое, без записки.
Ингалит зажгла одну свечу и села на край кровати.
Семь пунктов. Имена мужские. Первым стояло его имя - полностью, с отчеством, как пишут в договорах. С ночи своего договора она ни разу не произносила его вслух.
Ниже шли Иоанн, Антоний, Анджело, де Грие, Бекингем, Вальмон. Шестерых она узнала по их женщинам. Пометок на полях не было.
Она произнесла первое имя одними губами. Свеча не дрогнула. Кончики языка сами собой коснулись нёба.
Одеваться она не стала. Пошла как была - в одних очках.
Копыта простучали по паркету коридора и смолкли на ковре кабинета.
Хозяин сидел за столом, под лампой с зелёным абажуром, в рубашке с закатанными рукавами. У правой руки стоял стакан с водой. Перед ним лежал лист плотной кремовой бумаги с рамкой по краю - без буквицы и без единого слова. Рядом - сухое перо.
Он поднял глаза.
Она положила список поверх чистого листа и стала ждать. Сейчас он возьмёт стакан и поставит обратно - тихий звук, и под рёбрами станет пусто и легко.
Он не притронулся к стакану. Под рёбрами ничего не изменилось.
Она обошла стол сама.
Встала у него за спиной и положила ладони ему на плечи. Сквозь рубашку шло тепло. Она наклонилась, и рог лёг ему на висок - кость к кости.
— Бумагу можно не подписывать, - сказала она ему в ухо. - До этой минуты можно.
Он не шевельнулся.
Она развернула кресло к себе. Он поднял руку к дужке её очков - снять, как снимали все, кому она была нужна в темноте, - и она перехватила его запястье.
— Оставь. Ты должен видеть, что подписываешь.
Его рука так и осталась у неё в пальцах.
Свободной рукой она выдвинула ящик стола. Ланцеты лежали на прежнем месте, рядом с камерой. Пакетик она надорвала зубами. Спирт искать не стала.
Он раскрыл ладонь, не дожидаясь просьбы. Она выбрала безымянный.
Щелчок. Капля набухла не сразу. На её красных пальцах его кровь темнела почти до черноты.
Он сдвинул список и прижал палец к середине чистого листа - туда, где полагалось стоять тексту.
Вампиры (отрывок)