подругой. Слово «подруга» он выговорил с запинкой.
Ингалит вышла в одном пальто. Копыта скользили по утоптанной дорожке; на плечах снег таял сразу, на рогах лежал. На двадцатом шаге к горлу подкатила тошнота, и она остановилась. До калитки оставалось тридцать шагов. Тело помнило эту дорожку лучше неё.
Лика стояла за прутьями в шубе до пят и смотрела, как она останавливается.
— Пустите, - сказала Ингалит охраннику.
Калитка открылась. Лика пошла по льду так же, как когда-то входила в комнаты: не глядя под ноги. Это было рискованно и всё равно сработало.
Она остановилась в шаге и оглядела рога, красное лицо, копыта в снегу. На очках задержалась дольше всего.
— Ты похудела, - сказала Лика.
Ингалит промолчала. Рука Лики пошла к пряди за ухом и остановилась на полдороге.
Чего она хочет, она объяснила тут же, на снегу, не снимая перчаток:
— Чтобы на меня смотрели, как на тебя.
Мелодия вспомнилась ей только этой осенью, в клубе, на третьем пересказе истории про красную женщину и виртуоза на коленях. Адрес дал сам виртуоз.
Ингалит смотрела на шею Лики над мехом - дольше, чем на всё остальное. Так было всегда. Раньше она думала, что это зависть.
— Неделя, - сказала она.
Лика не спросила, что это значит. Кивнула, повернулась и пошла к калитке - опять не глядя под ноги.
Обратно идти было легко.
* * *
За ужином Ингалит сказала:
— Я хочу кошку.
Без «если можно» и без «извините» - так её учили. Стакан стоял у его правой руки.
— Кого? - спросил Хозяин.
— Лику.
Он отрезал кусок мяса и прожевал.
— В золотом платье, - сказал он. Вопросом это не было.
Под столом её копыто царапнуло паркет. Тогда, в клубе, он сорок минут слушал Ингу и ни разу не посмотрел ей за плечо. Платье он всё равно запомнил.
— Гипнотизёра не надо, - сказала она.
— Это твоя кошка.
Он отпил из стакана и поставил его на скатерть. Тихий звук - и под рёбрами, как всегда, когда звук приходил вовремя, стало пусто и легко. Ингалит подумала, что после Лики этот звук ей не понадобится. Додумать мешала лёгкость под рёбрами.
* * *
Лика приехала на восьмой день, без звонка.
— Кем? - спросила она с порога.
— Кошкой.
— Почему не как ты?
— Суккуба в доме одна.
Лика подумала, глядя на рога.
— Кошкой можно уходить?
— Можно.
— Тогда кошкой. Где подписать?
— Нигде.
Калитку с того дня не запирали. По средам никто не приходил.
Мастерица приехала с теми же двумя чемоданами флаконов. Посмотрела на Лику, на Ингалит, опять на Лику.
— Чёрное?
— Шерсть, - сказала Ингалит.
Шерсть клали по росту, от загривка вниз, штрих к штриху. Мастерица работала мельче, чем на красном: рисовала каждый волос. Издали волоски сливались в сплошную черноту, вблизи между ними проступала собственная кожа Лики, и от этого шерсть жила.
— Против шерсти не бью, - сказала мастерица, когда Лика дёрнулась в первый раз. Больше она за весь февраль не сказала ничего.
Книгу Ингалит с собой не брала: ей было на что смотреть. Она садилась в кресло в ногах стола и смотрела.
На пятом сеансе игла дошла до крестца. Ингалит знала эту минуту изнутри, по собственной спине. Теперь она видела её снаружи. Сначала у Лики перестала дрожать спина. Потом бёдра подались к простыне - на полсантиметра - и замерли, и подались снова. Мастерица, не поднимая головы, придержала её за бедро.
Ингалит встала, положила ладонь Лике на крестец, рядом с иглой, и подождала выдоха.
Такого звука она не слышала ни от кого - ни в клубе, ни в будке, ни в подвале. Он шёл ниже голоса, из-под рёбер, ровный и долгий, и через позвоночник
Груповой секс с женой это супер