Мастерица дорисовала волос, потом следующий. Креститься на этот раз не стала.
Глаза делали в марте. Неделю Лика ходила по дому в повязке, держась за стены, и находила Ингалит по стуку копыт. Когда повязку сняли, карего не осталось: радужка стала жёлтой и густой, как старый мёд. Ингалит видела этот цвет один раз - в подвале, у плиты, у существа, у которого не было о ней никакого мнения.
У этих глаз мнение было.
Остальное уместилось в два месяца. Ногти нарастили, укрепили, заострили и выкрасили в чёрный; втягиваться они не умели, а прятать их Лика не собиралась. Тот же хирург поднял ей уголки глаз, и Ингалит узнала собственный разрез: удачное он повторял. На скулах, о которые по-прежнему можно было порезаться, встали по три тонкие штанги - усы. Веки и губы стали чёрными. В подушечки пальцев вшили магниты. Ходить её учить не пришлось. Уши Лика оставила свои: пожалела серёжки.
Магниты прижились к апрелю, и дом загудел у Лики в пальцах: проводка в стенах, холодильник, лампа над столом. Однажды она прошла босиком по коридору над подвалом и остановилась.
— Что у вас внизу?
— Храм, - сказала Ингалит.
Лика пошевелила пальцами, послушала.
— Там провода.
Ингалит спорить не стала.
* * *
В апреле Лика впервые пришла к ужину.
Хозяин говорил о кузнеце: в четверг к девяти тот приедет менять Звёздочке подковы, и манеж к девяти должен быть свободен. Ингалит слушала и смотрела ему в глаза.
Лику она не услышала. Копыта Ингалит было слышно с лестницы, Лику не было слышно вовсе. Она прошла вдоль стола - голая, в нарисованной шерсти, с жёлтыми глазами, - подцепила когтем кусок рыбы с его тарелки и ушла с ним на подоконник.
Хозяин договорил про манеж. Глаза его не сдвинулись - ни на два пальца, ни на один.
Потом он повернул голову и посмотрел на подоконник - один раз и целиком, как смотрят на чужую работу, которую уже приняли. И вернулся к Ингалит.
— Фамильяр, - сказал он.
Лика на него не посмотрела. Она ела рыбу и облизывала когти.
Только теперь Ингалит заметила, что под столом её копыто стоит на его ботинке. Давно ли, она не знала.
Она убрала копыто. Хозяин положил себе другой кусок рыбы.
* * *
В мае Лика начала уходить.
Уходила она вечером, в золотом платье поверх шерсти, с шубой на руке на случай холода, и возвращалась под утро или через день. Калитка стояла открытой. Звонить Лика не обещала и не звонила.
Однажды вечером, когда Лика уже стояла в дверях, Ингалит сказала:
— Побудь со мной.
Без «извините» - и не приказом. Лика посмотрела на неё жёлтыми глазами, подумала и ушла.
В ту ночь она не вернулась к рассвету. Ингалит пролежала до пяти, слушая дом, потом встала.
Трава на дорожке была мокрой. На двадцатом шаге горло сжалось, и она остановилась там же, где в январе. Охранник выглянул из будки и принялся изучать носки собственных ботинок.
Такси остановилось у калитки в начале седьмого. Лика шла по дорожке босиком, туфли в руке, подол в росе. От неё пахло городом: дымом, чужими духами, чьим-то дорогим одеколоном.
— Ждала? - спросила она.
— Нет.
Лика засмеялась и пошла к дому первой.
В комнате она бросила на кровать телефон. На экране была она - у барной стойки, в золотом платье поверх шерсти, - и вокруг неё лица, поднятые одно за другим. В объектив никто не смотрел. Все смотрели на неё.
Ингалит смотрела на экран, пока он не погас.
Лика подошла и потёрлась головой о её голень над копытом - так здороваются кошки. Потом забралась на кровать, легла на живот и
Оргия под кокаином 2