Ответ нашёлся через неделю, на дорожке, с вожжами в руках, когда сказать его было уже некому: Звёздочка бежала.
— Твоё то, что тебя несёт, - сказала Ингалит её спине.
* * *
Свинья пришла в апреле следующего года и назвалась сама.
Ей было тридцать, она работала бухгалтером, носила очки в минус пять, была широка в бёдрах и мягка в животе; нос у неё был круглый, лицо круглое, и она не прятала ни того ни другого.
— Хавронья, - сказала она, когда Хозяин спросил, как её звать. - Так я зову себя, когда никто не слышит.
Чего она хочет, она объяснила у двери, сняв очки:
— Чтобы никому не было за меня стыдно. И мне тоже. Свинье не бывает стыдно: хрю - и всё прощено.
С апреля по ноябрь Хозяин занимался ею сам. Он сказал ей то, что говорил всем, - «Бумагу можно не подписывать. До этой минуты можно», - и сказал другое: что быть свиньёй до конца значит перестать быть человеком в самом главном, в речи. Сеансы можно было не начинать. Она подписала в тот же день. По средам гипнотизёр стал приходить и к ней, и в октябре Хавронья перестала говорить. Голос остался - хрип, визг, довольное ворчание, всё, что бывает у свиньи, - а слов не осталось, и первым, чего ей не хватило, было «спасибо». Она научилась говорить его глазами. Могла бы она заговорить, если бы захотела, не знал никто, - может быть, и она сама.
В оранжерее, где она жила, Ингалит не бывала до декабря. К Хавронье Хозяин остыл раньше, чем к остальным: она была счастлива сразу, а счастливые его утомляли. В декабре он положил на стол ключ от оранжереи.
— Это твоё, - сказал он.
Свинарник устроили в оранжерее: чистая солома, тёплый пол, корыто из нержавейки, на стене лампа, которая не гасла. Кормить по часам, выгуливать на заднем дворе по мокрой траве, следить, чтобы в оранжерее было тепло и светло, - об остальном заботился штат. Хавронья училась хрюкать так, как другие учатся читать, - с запинками, со смехом. Первое «хрю» вышло просящим, второе - довольным, третье - таким, каким говорят: я здесь. Её хвалили. Это был весь метод. «Хорошая свинья», - говорила Ингалит, и Хавронья плакала от счастья, вытирала лицо ладонью и по привычке открывала рот, чтобы извиниться, и вместо слов выходил смущённый визг, и они обе смеялись.
Однажды Хавронья не стала есть. Она стояла над корытом и визжала - коротко, зло, на одной ноте, - и Ингалит перебрала всё: корм, воду, лампу, солому. Не то. Хавронья тыкалась носом в стекло оранжереи, в котором отражалась Ингалит, и визжала снова. Поняла Ингалит только к вечеру, когда сама подтолкнула пальцем очки: у Хавроньи было минус пять, а очки у неё забрали ещё в апреле. Утром Ингалит принесла их сама. Хавронья надела очки и долго разглядывала солому, лампу, корыто.
Она смотрела на Ингалит снизу вверх, из соломы, сквозь толстые стёкла, и Ингалит узнала этот взгляд сразу - изнутри. Так смотрела Инга: с надеждой, что взгляд не соскользнёт. Так смотрела женщина под потолком, лицом вниз, в красных верёвках. Тогда Ингалит не знала, что с ним делать, и на всякий случай запомнила. Случай наступил.
Она не отвела глаз. Не для власти - для той, которой было нужно, чтобы не отвели. Раз, два, три. Четыре. Пять. Хавронья держала её взгляд, пока не перестала бояться, что он уйдёт; потом улыбнулась - открыто, без извинений.
Глава 8
Лика пришла в январе, по снегу.
Охранник позвонил из будки: у ворот женщина, называет себя
секс после ссоры