главный мой грех, одиннадцать лет уже, а ты меня ещё каяться учить будешь, с хуем, который из меня пять минут как вылез. Нет уж. Перед тобой я каяться не стану. И перед Богом твоим не стану, пока он мне не объяснит, почему мне всю жизнь достаётся, что от других остаётся.
— Галя…
— Что «Галя»? — Она загасила окурок о подоконник резко, с силой, так что посыпались искры. — Хочешь знать, что я ношу? Ладно. Я тебе скажу, только не про себя. Про дочку свою скажу, про Маринку, про святую нашу, которая к тебе в обед прибегала. Думаешь, я не знаю зачем? Знаю. Про баню она тебе каялась. Про Олегову баню, на даче, на юбилее этом проклятом.
У него похолодели руки. Наверное, он переменился в лице, потому что она усмехнулась, зло, устало.
— Что, угадала? Не бойся, ты мне ничего не говорил. Мне Олег сказал. Сам. В августе, у Катьки на дне рождения, нажрался, как свинья, вышел за мной на крыльцо, когда я курить пошла, и говорит: «Вы, Галина Петровна, на меня всю жизнь как на грязь смотрите, а вы знаете, чем ваша Маринка у меня в бане занималась? С пятью моими мужиками, Галина Петровна, до утра, а я первый был». Назло сказал, чтоб меня уесть. Я ему чуть глаза не выцарапала. Хотела в морду плюнуть, сказать, что брешет, — и не смогла. Потому что сразу поверила. Сразу, понимаешь? Ни на секунду не усомнилась.
— Почему? — спросил он.
— Потому что она в меня, — сказала Галина просто, и голос у неё стал вдруг совсем другой, тихий, без злости. — Она вся в меня, Андрюша. Я в её годы… да что в её, я в двадцать лет в Вологде, в общаге на Ленинградской, такое творила, что весь этаж знал. Николая моего на танцах сняла, как кошка, за один вечер, а замуж выскочила, потому что Маринка уже сидела во мне. Свекровь меня до смерти шлюхой звала, и правильно звала. А потом я завязала. Платок надела, губы поджала, сорок лет святую из себя строила, дочек в строгости растила, чтоб не дай бог в меня. Маринка тоже завязала, пятнадцать лет святую строила. И что? Выпила сладкого вина, и вылезло. Как у меня вылезло, когда я к тебе в первый раз пришла. — Она взяла с подоконника пачку, вытащила новую сигарету, повертела в пальцах и не закурила. — Мы все одинаковые, Андрюша. Маринка, я, Катька, ты. Все. Только все притворяются, а я одна не притворяюсь. Ну, перед тобой не притворяюсь. Перед тобой одним.
Он молчал. Она смотрела на него и вдруг снова усмехнулась, по-старому, криво.
— Тридцать лет, — сказала она. — Тридцать лет мой Коля на меня не смотрит. Я для него как сервант. Стоит, и ладно. Он на Тамарку твою набожную, и то чаще глядит, когда она в магазине перед ним в очереди стоит, чем на меня за тридцать лет. И зятья такие же. Олег меня гадюкой зовёт, а Пашенька, золотой наш, тот вежливый. «Галина Петровна, вам стульчик. Галина Петровна, давайте я вам давление померю». Как на бабку смотрит, на старуху, у которой песок сыплется, которую надо пропустить в дверях и посадить в углу. А я, Андрюша, не старуха. Я, может, баба ещё хоть куда, ты вон сам видел. Ну ничего, он у меня…
Она осеклась на полуслове. Что-то метнулось у неё в глазах и спряталось; она отвернулась к форточке и всё-таки закурила, долго чиркая зажигалкой. А он лежал рядом
Черноволосая девушка