на Олега, который даже не остановился, только замедлился. На лице у Вити не было ни удивления, ни смущения — одна пьяная улыбка.
— Ничего себе, — сказал он. — Олежа, а я думаю, куда ты пропал. Я тут это… с друзьями. Попариться хотели.
За его спиной, в предбаннике, кто-то хохотнул, послышались голоса, три, четыре, — они были там все, все пятеро. Марина знала: вот в эту секунду ещё можно всё остановить. Сказать «уйдите», закричать, схватить полотенце — они уйдут, они пьяные, но не звери. Олег наклонился к её уху, тяжело дыша, и спросил негромко, почти по-деловому, не выходя из неё:
— Ну что, Марин? Пустим мужиков? Ты как, не против? Скажешь нет — выгоню, слово даю.
И она, Марина Николаевна, мать троих детей, которую весь город знал тихой, правильной, надёжной, посмотрела на Витю в дверях, на его оттопыренные трусы, на тени за его плечом и кивнула. Потом облизнула губы и сказала, не дрогнув голосом:
— Только в меня не кончайте.
— Я сказала «да», — прошептала она в храме. Слёзы наконец потекли по щекам, но она их не вытирала. — Батюшка, меня никто не заставлял. Никто не поил насильно, я не пьяная была, так, весёлая. Я сама сказала. Я хотела. Вы понимаете? Я хотела.
Отец Андрей отвёл глаза на подсвечник с догоревшими свечами, только пальцы на епитрахили сжались так, что ткань собралась складками. Он молчал, и она была благодарна за это молчание. Вслух она могла сказать только это, а всё, что было дальше, память показывала ей сама, без спроса, во всех подробностях, как показывала каждую ночь все эти полгода.
Олег вышел из неё, развернул к себе за плечо, усадил на полок и сунул ей в рот член, мокрый от её же сока. Она взяла, не поморщившись, сосала, глядя ему в глаза, пока он не схватил её за голову и не кончил толчками, так много, что сперма потекла из уголков рта по подбородку. Он хлопнул её по щеке легко, почти ласково, как хлопают по шее лошадь, а проходя к двери, бросил мужикам по-хозяйски, как передают ключи от машины:
— Аккуратнее, парни. Она мне всё-таки родня.
Ушёл — и больше она его в ту ночь не видела.
На несколько секунд, пока мужики в предбаннике гремели банками, она осталась на полке одна, с горько-солёным вкусом Олега во рту. Ещё можно было встать, накинуть полотенце, уйти мимо них в дом. Она подумала отчётливо и спокойно: раз уже упала, Марина, раз всё равно пропала, то хоть раз в жизни побудь другой, той, которой была когда-то, до Паши, до детей, до белого халата. Один раз. Одну ночь. А завтра снова будешь Мариной Николаевной. От этой мысли ей стало не страшно, а весело, по-настоящему весело. Она откинулась на горячие доски и развела колени.
Их было пятеро. Потом она помнила каждого так ясно, что могла бы нарисовать: рыжий Витя; толстый смешливый Толик; Димон, самый молодой, весь в веснушках; бородатый Лёха, седой на висках; молчаливый Серёга, который за весь вечер не сказал и десяти слов. Они вошли в парилку разом, и сразу стало тесно и шумно. Она сидела перед ними на полке, раздвинув ноги, и не закрывалась.
— Вот тебе и аптекарша, — сказал Витя, разглядывая её с ухмылкой. — Я ж у тебя валидол для бати беру, Марина Николаевна. Такая вся строгая, в очках. А ты, оказывается, вон чего.
— А ты думал, — ответила она и сама не узнала свой голос, — в очках не ебутся? Иди сюда, раз пришёл. Чего
Семейные сцены (глава 3)