появился. Тамара говорила, с твоего подъезда которая, что слышала у тебя из окна... ну, это самое. Стоны. Крики. Говорит, думала — молодежь где то, а потом все таки прислушалась получше где стонут — ты это, ну...
Все трое уставились на меня. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, и поспешила рассмеяться.
— Ой, девочки, ну вы даёте. Это сериал. Я вам клянусь — сериал. Там такие страсти. Тамара эта вечно всё перепутает и приукрасит
— Сериал, значит, — протянула Светка, но в её голосе слышалась усмешка, и она не стала давить. Вместо этого откинулась на спинку стула, поправила бретельку топа, который сполз с плеча, и обвела нас всех мутным, но хитрым взглядом. — Ладно, Ленка, не хочешь — не рассказывай. Но раз уж мы тут все свои и все под градусом, давайте по-честному. Вот каждая из нас — как бы хотела, чтобы её трахнули? Не как в жизни, а как в мечтах. Чтобы утром стыдно было вспоминать, но чтобы в тот момент — до звёзд в глазах.
Маринка хохотнула, затушила очередную сигарету в стеклянной пепельнице и подперла щёку кулаком. Худенькая, с короткой стрижкой и маленькой грудью, которая почти не угадывалась под свободной футболкой. Она первой и начала.
— Ну, я скажу, — Маринка потянулась за бокалом, отпила, поморщилась. — Значит, так. Я бы хотела, чтобы меня взяли жёстко. Без этих сюсюканий, без «как ты, милая», без прелюдий на полчаса. Чтобы он, толкнул меня на стену лицом, задрал юбку, спустил трусы — и сразу, без разговоров. Чтобы я чувствовала его руку на затылке, как он давит, наклоняет, и чтобы член вошёл сразу, до конца, так, что у меня дыхание перехватило. И чтобы он не спрашивал ничего. Просто трахал. Быстро, глубоко, шлёпал по заднице, тянул за волосы. Я бы стонала, наверное, так: «Ах... да... ещё... жёстче...» — она произнесла это низким, гортанным голосом, и у меня по спине пробежал холодок. — И чтобы он кончил мне на спину. Или на задницу. Чтобы я потом чувствовала, как это стекает.
— Ну ты даёшь, Марин, — Наташка покачала головой, но глаза у неё заблестели. Она была самая старшая после меня — 51, двое детей, муж-инженер, с которым она жила двадцать лет с лишним и которого, судя по всему, давно не хотела. Худая, с длинными светлыми волосами, которые она собирала в хвост, с морщинками у глаз и тонкими губами, которые она постоянно поджимала. — А я бы хотела... — она замялась, покраснела, но вино сделало своё дело. — Я бы хотела медленно. Чтобы он меня раздел, медленно. Снял кофту, лифчик, потом долго целовал грудь. У меня грудь, знаете, чувствительная. Я бы, наверное, уже кончила, пока он только соски лизал. А потом — чтобы он меня положил на спину, раздвинул ноги и вошёл медленно. Очень медленно. Чтобы я чувствовала каждый сантиметр. И чтобы двигался не быстро, а так... тягуче. Глубоко. И смотрел мне в глаза. Я бы стонала тихо, вот так: «М-м-м... о-о-о... да... вот так...» — она прикрыла глаза, и я видела, как её пальцы, лежавшие на столе, слегка задрожали. — И чтобы он кончил внутрь. Чтобы я потом лежала и чувствовала, как из меня вытекает. И чтобы обнял. Крепко. Вот этого мне не хватает сейчас.
— Ох, Наташ, — Светка вздохнула и покачала головой. Она была самой уверенной из нас — крупная, с пышной грудью, которую она не стеснялась выставлять напоказ, с ярко накрашенными губами и крашеными в рыжину волосами. Сорок
А что у нас под юбкой?