затвором и дышала ртом, и майка при каждом вдохе тёрлась о соски. Между бёдер горело.
— Теперь боком. Левую ногу на стул, колено согни. Так, чтобы я видела всё сразу: бедро, живот, руку. Второй ладонью придержи яйца, пожалуйста.
— Алин, ты... — Он проглотил конец фразы и сделал, что она просила. Мышцы бедра натянулись, живот втянулся, и член качнулся в кулаке тугим маятником. Алина сняла шесть кадров подряд, не вставая с колен, а на седьмом сказала вслух то, что думала:
— Тём, ты охуенный. Ты это знаешь вообще?
— Мне не говорили, — выдавил он.
— Значит, я первая. — Она опустила камеру на секунду, и язык её прошёлся по губам. — Теперь сядь. — Она подтащила стул ногой и развернула его к лампе. — Откинься, колени шире. Руку не убирай.
Артём опустился на сиденье, и дерево скрипнуло под ним. Он откинулся, развёл колени, и член встал над животом, налитый, тёмный, подрагивая с каждым ударом пульса. Алина опустилась на колени между его ступнями, и камера оказалась в десяти сантиметрах от головки. Она выдохнула на неё. Артём дёрнулся всем телом, ножка стула проехала по полу, и из щели выступила прозрачная капля.
— Ты течёшь, — прошептала Алина. — Не отпускай. Хочу кадр, как она стекает.
Щёлк. Он стиснул зубы, кулак двинулся, мокро и медленно, и капля потянулась вниз тонкой нитью.
— Тём, о чём ты думаешь, когда делаешь так один? — Она не отрывалась от видоискателя, а свободной рукой сжала собственный сосок и повернула двумя пальцами, и колени её дрогнули.
— Ну... — Он стиснул зубы. — О тебе. Давно уже.
— И что я там делаю? Как бы ты меня трахнул, если бы я сейчас сказала «да»? В каких позах, как сильно. Подробно.
Рука на члене замерла.
— Ты... Алин, ты серьёзно?
— Совершенно. И не останавливайся. — Она подождала, пока кулак двинется снова.
— Ммм... — Он зажмурился и хватанул воздух. — Ну... Сначала у окна. Лицом к стеклу, ладони на раме, как ты стояла. Я бы... эээ... вошёл сзади, медленно, до самого конца, пока яйца не упрутся... Блядь. А ты бы лбом в стекло.
— А я бы пальцами скребла по стеклу, — сказала Алина тихо, — и оставляла бы мокрые следы. Дальше. Громче, я не слышу.
Она видела это: холодную раму под своими ладонями, запотевшее стекло, его бёдра, шлёпающие о её ягодицы, и его руки на её талии, сжимающие так, что останутся следы. Мокрая ткань между бёдер скользнула по коже, и Алина прикусила губу.
— Потом на стол... — Голос его сорвался, и он заговорил заново. — На спину, ноги мне на плечи, ты мокрая вся, волосы по ламинату рассыпались, ты цепляешься за край и стонешь, а я смотрю, как у тебя сиськи прыгают, мну их, держу... Я бы тебя ебал так, чтоб стол по полу ходил. — Кулак шёл уже быстро, ладонь шлёпала о живот. — Сука, Алин...
— Рот я бы тебе закрывать не стала, — сказала она. — Пусть слышат. А руки у меня куда?
— Мне в волосы. Или ты бы меня за жопу... блядь, за жопу, чтоб глубже.
— А сильно? — Она придвинулась так близко, что горячее дыхание обожгло головку. — Как сильно, Тём?
— До упора. Чтоб ты орала, чтоб встать потом не могла. Ебать тебя, пока ноги не откажут. И у стены ещё, стоя, ты вся на мне, ногами обхватила, я держу тебя за жопу, а ты на нём висишь... — Он задохнулся, и кадык его заходил ходуном. — А потом
Для Кавказа я Наташа