возбуждённым. Сильнее, чем сейчас. Я пока не вижу предела.
— Сильнее — это как? — хрипло спросил Артём.
— Увидишь.
Она подцепила пальцем лямку майки и стянула её с плеча. Трикотаж пополз вниз по руке, потянул за собой вырез и задержался на твёрдом соске, и Алина провела по нему ногтем, освобождая. Левая грудь вышла из ткани, тяжёлая, с крупным тёмным соском, который смотрел вверх, и лампа обожгла голую кожу так, что сосок сжался ещё туже. Вторая осталась под майкой, и трикотаж натянулся на ней сильнее.
Член дёрнулся и качнулся выше, но до вертикали не дотянул. Артём выдохнул сквозь зубы, и пальцы, державшие резинку, побелели. Он потянулся за камерой, и руки у него дрожали.
Алина соскользнула со стола, и ламинат под её бёдрами остался тёплым. Лямку она не поправила, левую грудь не прикрыла и пошла в середину комнаты, где лампа бросала овал света на доски. Артём поднял камеру. Объектив дрожал.
— Ну? — сказала она. — Показывай, что ты хочешь.
— На колени, — выдохнул он. — Ммм. И вперёд, на ладони.
Она опустилась. Доски холодили кожу, шершавые, с тонкой щербиной в стыке, которая царапнула внутреннюю сторону бедра, и Алина сдвинула колено. Ладони легли на пол, локти согнулись, поясница прогнулась, бёдра ушли назад, а голая грудь повисла так низко, что сосок коснулся доски. Холод ударил в него иглой, и Алина втянула воздух сквозь зубы.
— Можно выразительнее? — спросил Артём. — Спина дугой, ну, посексуальнее. И задницу выше.
— Ты командуешь, — сказала она, но таз поднялся. Тесьма потянулась и потёрла влажную кожу, и каждое движение отдавалось в животе короткой горячей волной. — А я, между прочим, спрашиваю, как лучше.
— Прости. — Он хмыкнул. — Можно задницу выше, пожалуйста?
— Другое дело.
Перед ней чернело окно, и в нём, поверх огней в чужих кухнях, висела его фигура: камера у лица, живот, и ниже член, который уже не качался горизонтально, а приподнялся на ладонь над линией бёдер. Между кадрами свободная рука Артёма находила его, проводила вниз и вверх, коротко, жадно, и возвращалась к камере. Алина выгнулась сильнее, и член дёрнулся в его кулаке.
— Эй, — сказала она, не оглядываясь. — Я всё вижу, Тём. В стекле.
— Это он сам. — Артём провёл по члену ещё раз, уже не скрываясь. — Я его не просил. Он живой, ему перед такой красотой не усидеть.
— Живой, — согласилась Алина и качнула бёдрами раз, другой, нарочно медленно, так, чтобы ткань ушла глубже. Позади выдохнули с хрипом.
Затвор щёлкнул.
— Теперь к окну, — сказал он. — Встань, ладони на раму. Ноги чуть шире и спину вниз, ну, наклонись, как за упавшей вещью. Если можно.
Алина поднялась. Ступни горели, на коже остались красные вмятины от досок. Ладони легли на оконную раму, лоб упёрся в холодное стекло, ноги разошлись, спина опустилась, и бёдра ушли назад. Голая грудь повисла, вторая осталась под майкой, и ткань на ней натянулась до дрожи. По спине от лопаток до поясницы скатилась капля пота.
Шаги за спиной приблизились и замерли. Головка замерла в сантиметре от её ягодицы, и жар от неё лёг на кожу.
— Тём, — сказала она в стекло, и пар от её слов расплылся пятном. — Ближе, если можешь. Ты же снимаешь вплотную.
— Так не получится. Объектив упрётся.
— Вот и не упирай.
Щёлк. Щёлк. Позади частило его дыхание, и ладонь шуршала по члену мокро, не заботясь о тишине. Бёдра её двинулись назад на волосок, ещё на волосок, и кожа на ягодице вспыхнула раньше, чем её коснулись.
Женская солидарность.