том, что он сам преступлением не считает. — А что мне, делать вид, что я не вижу? У человека фигура... — он махнул рукой, — сексуальная, откровенно говоря, самая сексуальная на потоке, и игнорировать это просто глупо. Я не понимаю, что плохого в том, чтобы смотреть прямо, а не коситься и не прятать глаза. Я бы тебя вообще рассматривал часами. Со всех сторон, при любом свете.
Алина засмеялась, громко, запрокинув голову, и хвост качнулся у неё на затылке.
— Смотри, — сказала она, отсмеявшись. — Правда. Мне даже приятно, когда вот так прямо, а не исподтишка где-нибудь в коридоре, когда ты думаешь, что я не заметила.
— Я не исподтишка, — буркнул он.
— Исподтишка, исподтишка. Но ладно. — Она взяла ложку, покрутила в пальцах и положила на блюдце. — Главное, чтоб вы меня за сисястую дурочку не держали.
— Да ты что. — Артём, кажется, правда обиделся за неё. — Дурочка... Алин, помнишь, в мае на паре свет вырубило? Все в телефоны уткнулись, а ты встала, подошла к окну и минут двадцать что-то снимала. Препод спрашивает, что ты там увидела, а ты ему что-то про ствет ответила. Я тогда думал, что ты немного того. А вечером ты мне скинула фотку, и там была просто пыль в луче, и я лежал, смотрел на эту пыль и до меня дошло, что ты каждый день видишь вещи, мимо которых я хожу. Теперь я иногда в окно смотрю и думаю, куда бы ты встала.
— Не думала, что ты такой внимательный, — удивилась Алина.
— А ещё, у тебя левая бровь ползёт вверх, когда что-то придумываешь. Я каждый раз пытаюсь угадать, что ты там надумала, и ни разу не угадал. — Он хмыкнул и посмотрел на свои носки. — А потом ты разворачиваешься, и всё, я в двух местах сразу. Слушаю тебя, мне интересно, и при этом вижу, как ты стоишь. Ты уж прости, но выключить ни то, ни другое не получается.
Алина смотрела на него, слегка склонив голову, и верила. Это было видно по тому, как она перестала улыбаться и просто слушала.
— Спасибо, — сказала она. — Только от этого ты на мои сиськи пялиться не перестанешь.
— Не перестану, — честно сказал Артём. — Я пытался. Ничего не могу с этим сделать.
Она снова засмеялась, уже тише.
— Ну и пялься. Тебе можно. — Она взяла со стола синюю кружку и дунула на пар. — Пошли, пока свет не ушёл.
Артём слез с табуретки. Телефон остался лежать на столе экраном вниз.
В комнате свет уже шёл на убыль: простыня из оранжевой стала розово-золотой, и на полу от окна лежала длинная косая полоса. Алина поставила кружку на подоконник и сняла камеру со штатива.
— Теперь ты. Спуск вот: до половины нажимаешь, потом до конца.
Артём взял камеру, повертел её в руках и прижал к лицу.
Алина встала на метку, плечом к окну, и подняла кружку к подбородку.
— Так? Или ты видишь иначе?
— Нормально. Подбородок чуть выше можно?
Затвор щёлкнул. Артём присел, выпрямился, переступил на шаг вбок. Пар поднимался от кружки тонкой лентой и в низком свете был виден до самого верха. Алина смотрела мимо, на крышу напротив, где по краю шифера расхаживали голуби, и слушала затвор: раз, пауза, два раза подряд.
— А может, ты повернёшься боком, на три четверти? Свет красиво ляжет на шею.
— А может, лучше к окну лицом? Мне кажется, там ярче.
— Попробуй. Только отойди на шаг, а то тень от рамы пойдёт на тебя.
Веселая ферма